Сосиски в киселе

16.07.2006

Здоровенная желтая блямба торчит на угольном небе.
Сидишь, как разваренная сосиска и исходишь соком в хорошо прокипяченном воздухе.
Усталые перегревшиеся вентиляторы гонят теплый воздух, который не освежает, а только отгоняет табачный дым и сдувает ошалелых мотыльков, летящих на свет монитора. Хорошо, что комары до этажа не долетают.
Мухи, лениво потирающие лапки, такие же вялые, как и кот, который целыми днями дремлет, неприлично развалившись посередине коридора или растянувшись в ванной. Двигаться и шевелиться он начинает только ночью, когда становится чуть прохладнее и вместо паяльной лампы в окно светит вот эта самая здоровенная желтая блябма.
Не люблю полнолуние. Каждый раз в это время что-то не то и не так. То что-нибудь перегорит, то сам повесишь контакт не на ту клемму, то в тексте вдруг такой вздор напорешь, что оторопь берет. То сидишь тупо полдня с гитарой в руках и безнадежно пытаешься вспомнить, какой же аккорд ты сюда присобачил только вчера. Карандаш не пишет, перо не рисует, бумага засаленная, стилус трясется в пляске святого витта, а графический редактор упорно не желает сохранять каналы. Ты ему, дураку, тыкаешь, а он ни в какую. Или это ты дурак и не туда тыкаешь. И не разберешься — в голове теплая мокрая вата, в которой мысли вязнут даже не начав двигаться.
Выручает пластмассовая пшикалка, которая стоит под рукой, и из которой каждые пять минут обильно обпшикиваешь себя со всех сторон теплой водой.
Мышка под рукой мокнет, клавиатура влажная и скользкая, а иногда появляющиеся мысли такие же скользкие и голове не задерживаются, тут же ускользая куда-то вниз.
Кондиционированный воздух не люблю, но если так пойдет и дальше, то придется поставить какую-нибудь тумбу на колесиках.
Ну потому что это невозможно. Думать невозможно, работать невозможно и жить в этом горячем киселе тоже невозможно.

Полнолуние


К соотечественникам

09.07.2006

Руки у нас длинные, потные и загребущие, глаза завидущие, дыхание зловонное.
Клопов знаете? Тараканов знаете? Крыс знаете? Шакалов с гиенами знаете?
Так вот, мы — такие же.
Мы повсюду. Мы всегда. Мы питаемся всем. Мы мутируем и приспосабливаемся ко всему.
От ядов здоровеем, от радиации сильнеем, от нитратов толстеем, от промывания мозгов умнеем.
Мы живучие, как черви нематоды. Как бактерии.
Плесень знаете?
Так это тоже мы.
Мы, как опарыши — живем в том, что другие уже переварили.
Но мы и в этом очень хорошо себя чувствуем.
Нам в этом даже лучше, комфортнее, удобнее: жевать не надо, переваривать не надо.
Все уже пережевано, переварено и обработано желудочным соком.
Мы вершина приспособления.
Мы вечны…


Жизнь в доменной печи

22.06.2006

Ртутный столбик еще не закипел, но уже начинает посвистывать.
Одуревшие птицы, поголовно ударенные солнцем, осыпаются с деревьев и подоконников перезрелыми фигами.
Коты на улицах не боятся ничего и никого. Им не до того, они мечтают, чтобы их обрили наголо. В крайнем случае, под полубокс.
По газонам беспорядочно разбросаны собаки с вывалившимися длинными языками, и не рассчитавшие своих сил любители пива и прочих вино-водочных охладительных напитков. От собак пахнет псиной, от граждан перегаром и мочой.
Полуголые девицы, женщины, дамы и молодящиеся старушки вываливают то, что имеют, наружу для проветривания. Иногда это не расходится с общечеловеческими представлениями о прекрасном, но чаще на ум приходят апокалиптические картины Гойи и Иеронима Босха.
Не павшая еще в неравной борьбе с охладительными напитками мужская часть населения блестит потными голыми коленками, волосатыми ногами в резиновых шлепанцах, надутыми животами торчащими из расстегнутых рубах и активно пахнет подмышками и дезодорантами. Что по производимому на окружающих эффекту не отличается одно от другого.
В лавочках, салончиках, маленьких магазинчиках за прилавками лежат, сидят, а иногда даже стоят красные распаренные сардельки с опухшими глазами и тщательно выскобленными подмышками.
В магазинах побольше стоит зверский холод, кондиционеры воют, стонут и истекают водой. В этих магазинах за прилавками уже не вареные шпикачики, а полуумерщвленные синеватые тушки покрытые белыми ципками и изморозью.
Русские-но-гордые жигули и прочие квазимобили ездят с максимальной скоростью и открытым всем, что только можно открыть. Это называется принудительной вентиляцией.
Если бы было можно, они бы выставили лобовые стекла и открыли дверцы.
Гордые-но-не-русские машины, запаянные герметично, как банки консервов, вальяжно шелестят мимо. У них внутри собственный мирок с собственной погодой, атмосферой, музыкой и вообще с собственной жизнью, максимально оторванной от всего, что за бортом.
Лавочки вокруг подъездов и в сквериках утыканы болтливыми, не смотря на жару, бабушками-одуванчиками и отставными сексотами-общественниками, привычно берущими на карандаш все вокруг.
А я, разморенный и обалдевший тащу домой упаковку минералки, две коробки пломбира, полдюжины больших пачек чая и жалею, что живу не в прохладном бассейне, обрамленным шариками мороженого.
Июнь…


Сказка за пригоршню долларов

17.06.2006

Таскаясь по делам, придумал от нечего делать сценарий для шпионского триллера, который самому писать лень, но идею могу кому-нибудь продать за пригоршню долларов.

Итак, идея.
Главный герой — наш разведчик, внедренный в какую-нибудь ужасно секретную иностранную организацию вроде ЦРУ, ФБР, или Майкрософт. Работает героически, без выходных, отгулов и больничных листов. Пять огнестрельных ранений, три автомобильные аварии и одно смертельное выпадение из окна небоскреба — все переносит на ногах.
Секреты выносит большими пачками, а в удачный сезон даже вывозит на тележках. Организация, понятное дело, в панике, потому что в России о ней становится известно все, от ежедневного меню всех трех ресторанов, до истории болезни Директора, его любовниц и домашнего кота Вилли. Не считая самих производственных, жутко секретных секретов.
Службы безопасности сбились с ног, за два месяца три раза сменили весь свой персонал, а два Шефа СБ прилюдно застрелились, сделав себе харакири ножиком для разрезания бумаг.
Полный текст »


Мысль

13.06.2006

Видя иногда преодолевших все, абсолютно счастливых и чувствующих себя здоровыми безруких, безногих, слепых и парализованных людей, начинаешь думать, что нам, остальным, для того, чтобы быть счастливыми не хватает несчастья, а чтобы быть здоровыми не хватает серьезной болезни. ©


Здоровейте, чтоб лечиться

11.06.2006

В этой стране на попытки вылечить хоть что-нибудь с помощью страховой, как бы общедоступной и как бы бесплатной медицины, уходит поразительное количество времени и денег. И это несмотря на, чаще всего, полную тщету и безрезультатность этих попыток.
Банальное УЗИ превращается в длительный изнуряющий марафон с препятствиями в виде рвов, надолбов и спирали Бруно.
Сперва, в строго определенный день и час нужно попасть в очередь, чтобы записаться в очередь на запись в очередь на очередь для получения талончика.
Не поняли? Я сперва тоже не понял. Потом, когда выстоял третью очередь на запись в очередь на очередь для получения талончика, то понял. Тем более что между этими очередями проходит две недели, и времени, чтобы понять, было достаточно.
Обычное арифметическое сложение показывает, что для того, чтобы сделать, например, тот же УЗИ, нужен всего-навсего месяц с гаком. Правда, этот гак растягивается, как правило, еще на две недели как минимум.
Прибавляем сюда же по часу-два, а то и по три-четыре часа стояния в каждой из очередей, плюсуем все и результат вычитаем из вашего возраста. Вычитаем, потому что время это из вашей жизни пропало, исчезло, его как бы и вовсе не было, а потому можно его не учитывать и вычеркнуть. Чувствуете, как сразу помолодели? А ведь это еще только самое начало. То ли еще будет…
После того, как вы все же сделали рентген, нужно отстоять очередь на запись в очередь за талоном к врачу.
Тоже не поняли? Ничего страшного, не дай бог понадобится, все поймете.
Между этими очередями проходит еще от недели до двух.
Наконец, вы с талончиком в одной потной руке и результатами рентгена в другой, зажатый со всех сторон хворыми и болезными тяжело дышите в узком коридорчике с заветной дверью в конце.
На талончике, добытым с таким трудом, у каждого указано время с точностью до минуты.
Но это абсолютно ничего не значит, потому что очередь «живая», и тот, у кого в талоне стоит 15.45 пройдет раньше того, у кого значится 11.00.
Впрочем, и это тоже ничего не значит, потому что время работы врача указанное в расписании, есть вещь абсолютно формальная и абстрактная и ни кем, включая врачей, во внимание не принимается.
Попадя в настороженную толпу сумрачных граждан с печатью заботы минздрава на лицах вы долго и пытливо сканируете острым взглядом того, за кем заняли очередь, пытаясь его запомнить, чтобы потом отличить его от сотни еще таких же. После въедливо выясняете, за кем занимал тот, за кем заняли вы, и тоже пытаетесь его запомнить.
Умудренные многолетним опытом хронические больные прослеживают такую цепочку на пять-семь человек в обе стороны и цепко держат в памяти все лица, одежду и особые приметы. Если, не дай бог, вы вдруг забудете за кем стояли, или этот человек не вынеся забот минздрава о его здоровье уйдет, то неожиданно окажется, что вы здесь никогда не стояли, ни за кем не занимали, и вас вообще здесь никто никогда не видел. Очередь плотно сомкнет ряды и с решительно поджатыми губами вытеснит вас наружу, как чужеродное и совершенно лишнее тело.
Наконец, вы выяснили трех перед вами и двух за вами, проявили достаточную активность для того, чтобы вас запомнило максимальное количество народа, и теперь уже можете немного расслабиться и просто стоять, решительно и твердо пресекая любые попытки протиснуться мимо вас с криками «Я только спросить!».
Врач, не глядя ни на кого, появляется у кабинета минут на тридцать позже времени указанного в расписании.
Еще минут через пятнадцать из-за двери раздается долгожданное: «Войдите!».
Глядя на часы, вы засекаете, сколько времени уходит на прием одного пациента, и потом уныло прикидываете, через сколько часов очередь дойдет до вас.
Но ваши рассчеты тоже ничего не значат, потому что через тридцать минут врач не говоря ни слова уходит, и появляется еще через полчаса с какой-то теткой, тортом и заварным чайником. Через десять минут туда же заходят еще трое веселых дам в белых халатах. Сорок минут из кабинета слышен заливистый смех и звяканье посуды. На робкие попытки близстоящих старушек с бледными лицами заглянуть в кабинет раздается раздраженное: «Закройте дверь! Вы что, не видите, я занята!».
Очередь потеет, чихает, кашляет, вздыхает, стонет и покорно стоит. Тут и там образовались группы по интересам. В них горячо и со знанием дела обсуждаются геморрой, свищи, диабетическая пятка, токсический зоб, язва двенадцатиперстной кишки и прочие ужасно увлекательные вещи.
Через энное количество часов вы, уставший, вымотанный и мокрый как мышь, попадаете в кабинет, и тут же узнаете, что результаты сданной еще два месяца назад крови еще не готовы, что результаты анализа вашей мочи устарели вместе с мочой, а принесенный вами снимок вашего любимого кишечного тракта сделан не в той проекции, не с той стороны и вообще снимать нужно было верхний отдел позвоночника.
И вот, пройдя всего лишь несколько первых кругов этого ада, я поражаюсь тому, сколько же у нас людей, обладающих поразительной выносливостью, крепостью, настойчивостью, железным упорством, спартанской неприхотливостью и имеющих настолько крепкое здоровье, чтобы лечиться в наших поликлиниках.
Из этих людей не гвозди, а железнодорожные костыли делать можно.
Хотя лучше бы им оставаться просто людьми. Мягкими, дружелюбными и жизнерадостными.


Во многой мудрости много печали

07.06.2006

Как же это было в детстве? Не помню. Наверное, было здорово. Нет, немного я все же помню. Совсем чуть-чуть. Это было легко. Это было ужасно интересно, как-то по особенному уютно, до теплого комка в солнечном сплетении. Легко, спокойно, радостно, интересно и уютно было внутри себя. Внутри своих мыслей, в самой их середке, в самой их легкой разноцветной гуще. А они так забавно перемещаются, меняются местами, складываются в неожиданные узоры, которые очень интересно рассматривать, и уже специально добавлять к ним какие-то детали, перекладывать, смешивать с другими…
А сколько же тогда было разнообразнейших, интереснейших вещей, которые сейчас куда-то все пропали, стали невидимы, незамечаемы, прозрачны для взрослого сознания. Нет, я не хочу возвращаться в детство, но я хотел бы вернуть то, что умел тогда, и не умею сегодня.
Видимо, прав был Екклесиаст: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».
К чему же вся эта мудрость и познания? Набирать, накапливать, впитывать, коллекционировать, складировать, хранить знания, и лишь для того, чтобы сделать хуже, чем было до этого? А может быть, нам знания и вовсе не нужны? Не нужно постоянное и бессмысленное впитывание огромного количества абсолютно ненужной и бесполезной информации. Вроде чтения телефонного справочника города Нижние Пивовары за одна тысяча пятьдесят третий год, или штудирование большой медицинской энциклопедии с одновременным автоматическим приобретением всех перечисленных там болезней, включая проказу, болезнь Дауна и перемежающуюся хромоту. По собственному опыту могу сказать, что скорбь, уже после десятой страницы первого тома обеспечена.
Человек, мозг его, превращается в губку, которая впитывает все подряд, не разбирая, что нужно, а что нет, что хорошо, что плохо, что вредно, а что полезно, и главное, зачем и для чего все это нужно.
Думать вредно. И самые замечательные вещи приходят тогда, когда перестаешь этим заниматься, перестаешь забивать сознание мыслехламом, вербальным мусором, праздными размышлениями.
В одной книге было сказано: «Рефлексами надо жить, рефлексами! Проще надо быть, бесхитростнее. Мысль, это самая страшная бацилла, вирус вредоносный, микроб ядовитый. Дустом их, дустом! И никаких мыслей, только эмоции, старик, только эмоции!»
Сдается мне, что прав был автор. Да и в Писании сказано: «Если кто думает быть мудрым в мире сём, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом».
Так давайте же чокнемся…

Екклесиаст, Ecclesiast