Над дверью дома Нильса Бора — был такой большой ученый, если кто забыл — висела подкова, и однажды кто-то поинтересовался у него: «Вы действительно верите, что подкова приносит удачу?»
На что большой ученый ответил: «Разумеется, нет. Но она приносит удачу даже тем, кто в это не верит».
А вот Иоганн Шиллер, поэт, драматург и борец за светлое будущее угнетенных немцев как-то написал: «Истина ничуть не страдает от того, что кто-то её не признает».
Это два высказывания — о независимости действительности от суждений о ней.
О тщетности и бессмысленности мнений.
Вы вольны думать что угодно о чем угодно, но на этом «чём угодно» ваше суждение никак не скажется.
Иногда это полезно знать.
Ну хотя бы для того, чтобы не мудрствовать на пустом месте.
Фаталист вы или нет, верите ли в судьбу или не верите, все равно никуда от нее не денетесь.
А умные споры о тонкостях предопределенности значения не имеют, тем более, если вы уверены, что и эти споры были заранее записаны в Книге судеб.
Что вам от того, во что верить или не верить?
Хотя, конечно, твердо надеяться на что-то хорошее приятно для организма и успокоительно для нервной системы.
Но это — вся польза.
Вас все равно не спросят о ваших желаниях, не поинтересуются вашим мнением, и все будет так, как у вас на роду написано.
Если в судьбу не верите и гордо полагаете, что человек сам творец своего счастья и особенно несчастья, то продолжайте так думать.
Это неважно и роли не играет.
Возможно, такие мысли греют ваше увядшее самолюбие и побитую молью самоуверенность, но на действительности не сказываются.
В песне времен нашествия Наполеона (это такой древний французский гитлер), были слова: «Судьба играет человеком, Она изменчива всегда, То вознесет его высоко, То бросит в бездну без стыда».
И это, пожалуй, единственное, что стоит иметь в виду.
Все прочее — пустое.
У меня дома куча бумажных и электронных книг.
Бумажные я жалею из ностальгических соображений, а вот электронные удаляю без жалости и сомнений, если они мне не нравятся.
А книга, это не одна невнятная строчка какого-то мозгоубогого тролля.
В книге очень много разных мнений высказано.
Обычно.
Причем, автор потратил на высказывание этих многочисленных мнений массу времени и, возможно, сил.
А я удаляю.
Как же так?
Это же цензура!
А-я-яй, какой я, оказывается, дурно воспитанный.
Не даю каждому высказываться в моей собственной библиотеке.
Да, не даю, ибо нефиг.
Просто не хочу, чтобы мне в мозг какали, писали и плевали.
Мне это не нравится.
Пусть даже гадить собираются с самыми лучшими (с их точки зрения) намерениями.
А это все же мой мозг, моя библиотека и устраивать там любому желающему помойку я не дам.
А еще есть у меня сосед.
В целом, неплохой парень, но будучи в подпитии, любит материться на публике.
То есть тоже высказывает свое мнение, но в нецензурной форме.
Хотя, даже будучи тщательно выскоблены и вычищены от матерщины, его мнения не имеют никакой ценности для окружающих.
Так вот давать ему высказываться или отправлять проповедовать домой?
Пусть дома высказывается по самое не могу.
Но позволять ли ему это делать на общественной лестничной клетке среди детей и дам, только лишь потому, что впихнув его на фиг обратно в квартиру, таким образом ограничим его свободу слова и устроим страшную и совсем не либеральную цензуру?
Либеральная интеллигенция всегда была и есть гнилой.
В том смысле, что ее всегда страшно беспокоили какие-то странные вопросы в отношении тех, кто ее, интеллигенцию, бил, гноил, сажал, расстреливал и просто материл.
Ах, как же, как же!
Как я могу запретить этому быдливому алкоголику и гопнику высказывать свое мнение в отношении меня, моей матери и всей моей родни!
Ведь он же действительно так думает, но иначе это высказать не может по причине отсутствия образования, интеллекта, культуры и просто сознания, которое он пропил еще будучи в утробе.
И вот пока либераст, либерал, интель, очки в шляпе и прочее и прочее так вот интеллектуально страдает, приходит другой гопник, который высказывает свое мнение уже не вербально, а тупо и прямо — трубой по черепу.
От вас, от либеральных интеллигентов все революции.
И все диктаторские режимы, все авторитарные лидеры пришли к власти именно благодаря вам.
Нам.
Ну так, может, ну их на хер, эти интеллигентские самокопания на пустом месте?
Тебе хамят?
Дай в пятак.
Говорят по делу и без мата — ответь культурно.
Не вижу здесь вообще повода для каким-то раздумий.
Что это за искаженное христианство — тебе дали по морде, наплевали на рубашку, наступили на ногу, а ты подставляешь другую, лишь бы не остаться в разладе с собственным пониманием либеральных ценностей.
Впрочем, морда твоя, это самое понимание тоже твое и ты, безусловно, имеешь право поступать так, как считаешь нужным.
Пока не придет такой вот гопник и не даст тупо по черепу без всяких там самокопаний и сомнений.
Ты его, бедного, жалел, а он тебя, суку такую, не пожалеет.
Даст по чану и никаких переживаний.
Потому что так тебе, либерсту очкастому, и надо.
Такое вот его мнение.
Ну и дай ему его высказать.
В невербальной форме.
Дашь?
Направо пойдешь — оптимистом станешь, налево пойдешь — пессимистом будешь, а никуда не пойдешь — в пофигисты попадешь.
Пофигистам, в отличие от прочих, ни плохо и ни хорошо, им, что бы ни произошло, все фиолетово и перпендикулярно.
И в этом есть своя сермяжная правда.
Она же посконная, домотканая и кондовая, как верно подметил однажды небезызвестный теплотехник, истребитель и заклинатель слонов.
К чему, в самом деле, париться из-за плохого или радоваться хорошему, когда можно забить на то и на другое большой-пребольшой болт и постоянно пребывать в спокойствии и безмятежности.
Тут, правда, присутствует одна тонкость, она же засада, она же подлянка.
Забив болт на все, превратишься не столько в безмятежного, сколько в равнодушного и безучастного.
Безучастного ко всему, не только к плохому. Хорошее тоже станет пофиг.
А это уже не то, чего бы хотелось.
Одно дело, не переживать из-за неприятностей и совсем другое, не замечать радостного и позитивного, коего у среднестатистического человека и без того в недостатке.
То есть умом понимать, но эмоций по этому поводу никаких не испытывать.
Скажем, выиграл в моментальную лотерею тридцать миллионов рублей и, как нормальный человек и гражданин тут же должен обширно обделаться на радостях.
А оно — фиг.
Калькулятор в мозгу есть, а радости нет.
Как-то грустно, девицы.
Так что пофигизм при всей своей привлекательности не есть вещь сугубо положительная, ибо ведет к эмоциональному опустошению и духовному вырождению.
Потому остается по-старинке видеть стакан кому-то наполовину пустым, кому-то наполовину полным.
А самый умный скажет, что остограмиться, это как раз то, что доктор прописал: меньше — не хватит, больше — ни к чему.
Поэтому не надо дергаться, граждане, не надо ломать себя через свое же колено в попытках стать не тем, кто вы есть.
Будьте оптимистами, будьте пессимистами, а так же флегматиками, меланхоликами, сангвиниками и прочими холериками.
Короче, будьте собой, да воздастся вам.
По полной программе.
У нас в спортзале появился новый тренер.
Вернее, тренерша.
Вроде мужика, но с сиськами.
Она пришла всех оздоровлять с помощью Сумбы.
Сумба, это вроде драки, но тоже с сиськами.
То есть такой новомодный битнесс — под воющую индийскую музыку негрские пляски во всю ширь с элементами русского боевого самбо и японского карате ногами.
Все это проходит под девизом «Кто не спрятался, я не виноват».
Сперва под индийскую музыку пинают ногами в печень с помощью японского карате, потом ломают руки с помощью русского самбо, а потом устраивают над твоим телом негрские пляски.
Выжившие говорят, что очень расслабляет.
Пока в себя не придешь, говорят, ну просто ничего не чувствуешь и легкость в теле необыкновенная.
А как скорая приедет, там уже потяжелее будет, но до реанимации тоже неплохо.
А дальше они не помнят.
И затылок почесать или лоб потереть, чтобы вспомнить тоже не могут — гипс мешает.
Но в целом, оздоровительным результатом бабы с Сумбой довольны.
Если б не она, говорят, так бы и фитнессились бы дальше, как все.
А тут такая масса новых впечатлений, свежих ощущений и полезных знакомств среди медиков.
В общем, обещают сразу на занятия прийти, как только заново ходить научатся.
Прямо, говорят, с первого раза привыкание наступило.
Так и тянет на занятия.
А мужики втайне мечтают, что новая тренерша с сиськами кроме как по печени, еще и по яйцам давать будет.
Очень, говорят, эротически возбуждает.
А меня вот что-то сомнения берут.
И к тестикулам своим я привык и музыку индийскую не люблю и печень мне моя милее в естественном состоянии, а не в виде паштета.
А карате с самбо лучше в кино посмотрю.
Там все же красивее ногами по мордам дают, эстетичнее, с большим художественным вкусом и квадрофоническим звуком.
А сиськи, если приспичит, можно и в интернете посмотреть.
Опять же яйца целее будут.
Вот так я считаю.
Почему вермут, полезный напиток?
И водка полезная, хотя и не такая вкусная.
Портвейн, даже «три семерки», тоже полезный, но вредный, собака.
Ну и разные там табуретовки, клюковки, чачи и прочие самогоны, весьма полезные напитки, хотя об их вкусе можно долго спорить с тем, кто понимает.
В определенном смысле даже тормозная жидкость, будучи принята вовнутрь организма через ротовое отверстие, приносит пользу.
Правда, местами и ненадолго.
Но тормозуха неудобна тем, что, во-первых, совсем невкусная, даже хуже тройного одеколона или, скажем, шипра, а, во-вторых, несет на борту массу побочных эффектов.
Впрочем, если почитать аннотацию, например, к анальгину, запрещенному к употреблению в странах, ценящих здоровье своих граждан, то в этой аннотации побочных эффектов будет не меньше, а по совокупной разрушительной силе даже больше.
Но анальгин у нас при этом считается лекарством, а тормозная жидкость — нет.
Даже спирт-ректификат за лекарство не считают.
А ведь тридцать грамм ректификата мгновенно излечивают массу хворей, не говоря уже о восстановлении потерянной гармонии с мирозданием.
Один очень-очень древний доктор-хаус сказал, что все есть яд и все есть лекарство, в зависимости от того, сколько в граммах ты его принял.
И под какую закуску.
Тот же анальгин хоть под маринованные грибки, хоть под шашлычок — говно говном.
А портвейн, даже если это «Кавказ» подмосковного разлива, очень целительная вещь.
И можно без закуски — рукавом занюхал, и отлично себя чувствуешь.
А аспирин вы рукавом пробовали занюхать?
Или хлористый кальций из горла?
Не говоря уже о рыбьем жире с витамином А в каплях.
Три капли, и тебя выворачивает так, что кожа с кишками местами меняются.
То есть кожа внутри, а внутренности наружу.
Страшная вещь, этот витамин А.
То ли дело Стрелецкая или даже Имбирная.
А всего-то двадцать восемь градусов алкогольного цельсия.
Вкус, да, специфический, но так и алкоголь не для вкуса потребляют.
Хочешь вкуса, конфет купи.
А для внутренней гармонии и мира во всем мире возьми пузырь косорыловки и остограмься под селедочку с лучком и рассыпчатой картошечкой.
Что там дзен всякий с медитациями — пыль, тлен и прах.
Мы водкой жили, живем и будем жить.
Пока не помрем.
От водки, от дзена, от жизни нашей скотской, — все там будем.
Вы замечали, что только в одной вещи можно быть уверенным на сто процентов и не бояться ошибиться в прогнозах?
Хотя, конечно, хотелось бы попозже.
Но нас и об этом не спрашивают и на раздаче номерков червонец в лапу не сунешь, чтоб на попозже дали.
Уж чего выпадет, от того не отвертишься.
Вот за это и надо выпить.
Кто аспирина, а кто водки с портвейном.
Разницы никакой и на конечный результат не влияет.
Cheers!
Ну да, ну да, конечно. Как же не завидую, конечно завидую.
И зависть и ревность.
Если это талантливо, живо, интересно — ревную.
Или сюжет крепко выстроен или цвета сумасшедшие.
А если он в физике талантливый — не завидую.
В уме считать умеет — переживаю.
Вот таблицу умножения лучше помнит — ревную.
Невозможно ревновать к тому, чего не представляешь.
Какие горные лыжи, когда гор не видел.
А вот в книжке фразу прочитал, слюна потекла, скулы свело — завидно.
Абзац — ревную.
Кто-то ралли Париж-Даккар быстрее всех прошел — скучаю, листаю дальше.
Или, скажем, вот этот три недели на орбите в состоянии невесомости за свои же деньги.
Что мне эта невесомость, когда носки и горчичники купить надо.
И тоже, заметьте, за свои деньги.
Он на свои больше горчичников купить может — этому завидую.
На орбиту полетел вместо носков с теплыми стельками — чему ж тут завидовать, кроме здоровья.
С такими деньгами, и такое здоровье…
Вот мне бы с таким здоровьем, да такие деньги, это другое дело, тут есть к чему ревновать.
Ум к деньгам приспособлен — завидую.
Не потому, что денег больше, а потому что при них здоровье крепче.
Крепче, потому что носков со стельками можно больше купить.
И беречь здоровье, чтоб заработать больше денег на горчичники с носками, чтоб сохранить здоровье и заработать еще больше на пирамидон.
Но в космос не летать, из Парижа в Даккар быстрее всех не кататься и с теорией относительности не спорить.
А постараться написать фразу, из-за которой сам бы себе позавидовал, пожал руку и поцеловал.
Абзац — заревновал.
Страницу — застрелился бы от невыносимых переживаний по поводу собственной бездарности по сравнению с собой же.
Вот это я понимаю.
А Париж-Даккар — нет.
Когда я был маленький, вечерами из детского сада нас выводили гулять в большой загон, огороженный забором из железных прутьев и слабо освещенный парой фонарей. Мы покорно топтались на снегу, ковыряя его лопатками, было холодно, темно и тоскливо. Я смотрел сквозь прутья, не идет ли мама. И она всегда приходила. И сразу становилось тепло и радостно и мы быстро шли домой пить горячий чай, есть вкусные бутерброды и болтать о разном интересном.
Когда я был маленький, я очень любил не ходить в детский сад, а взять, и заболеть чем-нибудь легким, вроде простуды. Тогда можно было весь день валяться в кровати, обложившись альбомами и книжками. И кайфовать…
Когда я был маленьким, мы летом иногда ездили в деревню. Там я ходил к озеру, в которое из стоящего на берегу сырзавода широким ручьем текла мутная белесая жидкость. Воняло там изрядно и купаться было невозможно, но зато в этом ручье время от времени проплывали черные и синие пластмассовые циферки. Циферки я вылавливал, приносил домой и складывал в коробочку от монпансье. За лето набиралась пара коробок. Что потом с ними делал, уже не помню.
Когда я был маленький, когда я был совсем маленький, у нас в ванной комнате висела газовая колонка. Я очень ее не любил, потому что она сильно гудела, зажигалась с громким хлопком и иногда неожиданно стреляла. Да и вообще, вид у нее был страшный.
Когда я был маленький, дверь в ванную у нас была весьма странной советской конструкции, смысл которой так и остался для меня загадкой. То есть все в ней было, как в обычных дверях, но в самом низу был просверлен ряд отверстий, в которые свободно входил палец.
И когда кто-нибудь из взрослых шел принимать душ или мыться, мы начинали играть в разведчиков. По пластунски проползали по коридору до двери и внимательно следили за тем, что там делает «шпион». Иногда даже стреляли в него из пальца, а шпион в ответ брызгал в нас мыльной водой и кричал что-то грозное. Тогда мы переползали к балкону и оттуда наблюдали за прохожими, время от времени постреливая в них из пальцев. Прохожие не возражали, не брызгались и не кричали.
Когда я был маленький, на даче мы забирались на сеновал, рвали газету на квадратные кусочки, заворачивали в них сухие листья и сено, поджигали украденными с кухни спичками и «курили». Такие «козьи ножки» с махоркой лихо сворачивал сосед дядя Костя. Мы, как завороженные смотрели на этот трюк и нам страшно хотелось научиться делать так же. И как мы только сеновал тогда не спалили…
Когда я был маленький, у меня был шикарный трехколесный велосипед. То есть мне он казался шикарным. А, может быть, он таким и был. Тем более, что тогда их выпускали одного вида, типа, модели, сорта и цены. Со временем я научился совершать на нем разнообразные почти акробатические трюки вроде стояния на голове и прочей ерунды. Но больше всего мне нравилось просто встать одной ногой на перекладину, а второй изо всех сил отталкиваться от земли и катить-катить-катить… Потом перекладина сломалась и велосипед кончился.
Когда я был маленький, нам нравилось на даче прыгать с крыши сарая в кучу песка. В животе все замирало, а потом радость приземления, и снова бегом на лестницу, на крышу и снова холодок в животе и снова радость… Потом Валерка сломал ногу и лафа кончилась.
Когда я был маленький, на даче я любил пить чай с черемуховым листом. В свежезаваренный чай наливалось немного горячего молока и бросалась пара только что сорванных листьев черемухи. Чай начинал распространять аромат миндаля. И на вкус тоже становился миндальным.
Когда я был маленький, на даче еду готовили на керосинках. Их у нас было три штуки и все разного вида и разных конструкций. А раз в неделю мы со взрослыми ходили к станции к большому железному гаражу, где продавали керосин. Блестящим стальным черпаком на длинной ручке через большую воронку нам доверху наполняли зеленую канистру, и мы шли домой отчаянно воняя керосином.
Когда я был маленький, в магазине у станции всегда продавали коричневые карамельки-подушечки в сахаре. Они лежали россыпью в больших картонных коробках. Иногда мы покупали по кулечку этих карамелек и шли к дому со вкусом ими похрустывая.
Когда я был маленький, мы на даче очень любили брать в местном сельпо самую дешевую карамель с фруктовой начинкой и жевать ее, запивая холодной-холодной водой.
Лучше всего прямо из колонки, так, чтобы зубы сводило.
Было очень вкусно.
Когда я был маленький, никаких целлофановых пакетов не было и даже представить их себе было невозможно. Были только коричневые и серые бумажные пакеты, в которых, в основном, продавали уже фасованные продукты. А все остальное продавали в кульках и кулечках. На прилавках лежали стопки нарезанной бумаги, которую продавщица ловко брала за уголок, привычным движением оборачивала вокруг ладони, уголок заворачивала и получался кулек, куда она и сыпала наши карамельки. Или сахар или макароны или крупу. Да все, что угодно.
Когда я был маленький, все носили с собой сумки-авоськи. Они ничего не весили, места вообще не занимали, а вмещали очень много и были ужасно крепкими. Много позже я узнал, что одна авоська легко вмещает ящик пива.
Когда я был маленький, в деревне мы ездили за подосиновиками в вересковые заросли. Идешь в резиновых сапогах, как огромный великан по лесу из маленьких деревьев. И вдруг видишь среди этих деревьев оранжевую или красную шляпку подосиновика. А рядом еще одна. А там еще и еще…
Возвращались оттуда всегда с полными корзинами.
Когда я был маленький, в деревне соседом у нас был сумасшедший Леня. Я его звал дядей Леней и не знал, что он сумасшедший. Однажды я зашел к нему в гости, а он жарил на закопченой керосинке грибы. Мы поболтали о том о сем, он угостил меня грибами, которые показались очень вкусными. Потом меня два дня рвало, чуть не помер. Бабушка пошла к Лене, скрутила его в бараний рог, выпорола веревкой и лишила выпивки на две недели. Когда я смог вставать, мне стало жалко дядю Леню, потому что он не виноват, что сумасшедший и его никто не предупреждал, что меня нельзя угощать грибами. А мне никто не говорил, что у сумасшедшего Лени и грибы сумасшедшие. Так что все виноваты, но никто не виноват.
Когда я был маленький, у нас в шкафчике в ванной комнате всегда лежало много-много прокладок. Не тех, о которых вы подумали, а маленьких черных резиновых колечек, с помощью которых чинили выходящие из строя краны. Когда прокладки в кранах истирались, краны начинали гудеть, вибрировать и пропускать воду. Вот тогда кран разбирали и заменяли прокладку на новую. А поскольку выходили они из строя часто, запасных прокладок приходилось держать много. Нам их приносил дядя Женя, который сам их делал на заводе из куска резины, потому что в продаже прокладок не было. Прокладки были дефицитом и водились только у сантехников, которые тоже сами вырезали их из кусков резины и ставили жильцам за деньги.
Когда я был маленький, на кухне у нас стояла чугунная раковина-умывальник, эмалированная только изнутри. Снаружи она была шероховатой и покрашена масляной краской в цвет стены. Умывальники тогда почему-то часто называли рукомойниками, как будто лицо в них вымыть было нельзя.
Когда я был маленький, у нас в ванной комнате под самым потолком было окошко, выходящее на кухню. Оно было так высоко и так неудобно расположено, что даже мыть его было трудно и неудобно, поэтому оно всегда было мутным. Для чего оно было нужно — до сих пор ума не приложу.
Когда я был маленький, я ненавидел вареный лук и не переносил даже запаха жареного лука. Картошку с жареным луком не просто не любил, а не мог ее есть. Физиологически. Меня от нее тошнило.
Зато очень любил тоненькие колечки лука, залитые уксусом и маслом. Их вкусно было есть с горячей рассыпчатой картошкой и черным хлебом. Но и просто так, без ничего тоже было вкусно.
Когда я был маленький, я терпеть не мог соленого масла, да и обычное сливочное ел только в кашах, а на хлеб если и намазывал то то-о-оненьким слоем.
А сало ненавидел всей душой. Да и до сих пор не люблю.
Когда я был маленький, я ненавидел сопливую геркулесовую кашу с вечной шелухой, которой приходилось беспрерывно плеваться. Если бы не эта шелуха, я, может, кашу эту и ел. Но ее так плохо обрабатывали на фабрике, что шелухи там было не намного меньше, чем самой каши.
Когда я был маленький, в каждом магазине продавались коробочки с коричневой толокняной мукой. Из этой муки варили коричневую толокняную кашу. Каша мне казалось самой вкусной из всех, особенно, если в нее положить побольше масла и насыпать ложку сахара.
Когда я был маленький, я не любил зразы, колбасу с жиром и сало.
И сейчас их не люблю.
Когда я был маленький, на даче мы любили есть клевер. Сладкий, вкусный.
А еще папортник. Очищали и грызли.
Когда я был маленький, мы делали свистульки из стручков акации. Уже даже и не помню как именно, но помню место, где акации было особенно много и помню сами стручки. А вот как свистели — забыл.
Когда я был маленький, девчонкам нравилось воображать, надевая на пальцы какие-то цветы, похожие на накладные ногти. Что это за цветы, и как они называются не знаю до сих пор.
Когда я был маленький, о жевательной резинке никто и не слышал даже. Но зато мы жевали смолу с вишен и слив. Еще и сосновую жевали. Она сперва горькая и противная, но когда подольше пожуешь, отплюешься, то очень даже неплохо жевалась.
Когда я был маленький, мне очень нравился запах дегтярного мыла. А еще запах обычного бензина и отработанного топлива. Прямо к выхлопной трубе садились и нюхали. Запах очень нравился. А теперь совсем не нравится. Теперь от него подташнивает. А вот дегтярное мыло до сих пор люблю и даже предпочитаю.
Когда я был маленький, на дверях каждой квартиры были прибиты почтовые ящики. Если квартира коммунальная, то обе створки двери могли быть завешены ящиками, на которых были наклеены названия газет и журналов, чтобы почтальон не перепутал что в какой ящик класть.
Когда я был маленький, в подъезде на первом этаже не было штабелей с почтовыми ящиками. Почтальоны поднимались на каждый этаж и опускали корреспонденцию в ящики «Для почты», висевшие на каждой двери.
А на некоторых дверях были прорезаны отверстия, со вставленными в них специальными металлическими литыми заглушками, на которых была рельефная надпись «Для писем и газет». А в совсем старых дореволюционных квартирах на заглушке была надпись «Для писемъ и газетъ» с твердым знаком, а сами заглушки были узорные и с глубоким рисунком.
Надо было приподнять крышку с надписью и засунуть туда письмо или газету.
Когда я был маленький, рядом с дверьми коммунальных квартир было прикручено множество самых разных звонков и над каждым была приклеена бумажка с фамилией. А еще звонок мог быть один, но тогда на длиной бумажке были написаны фамилии жильцов и напротив каждой фамилии количество звонков. Например: «Ивановым - 7 зв.» Максимальное количество звонков зависело от количества семей, живущих в квартире.
Были и по двенадцать звонков.
Когда я был маленький, в некоторых старых квартирах на дверях вместо электрических звонков еще оставались механические, которые надо было крутить и тогда они тарахтели вроде простуженных будильников.
Когда я был маленький, специально для коммунальных квартир выпускали пластмассовые звонки, где под прозрачную длинненькую кнопку можно было вложить бумажку с фамилией, чтобы не клеить ее на стенку.
Когда я был маленький, мне очень нравился запах немецких игрушечных машинок, которые мне иногда покупали в магазине «Лейпциг», который в те времена еще был на Ленинском проспекте. Эти машинки как-то по-особенному пахли резиной, металлом и краской. Наши машинки никак не пахли. Да их и покупать не хотелось. Из наших помню только желтые пластмассовые дутые самосвалы, которые хороши были только тем, что если их поджечь, они горели, капая замечательными свистящими «бомбочками».
Подпишись на RSS