Вот, скажем, в детстве я часто слышал, что хлебом нельзя кидаться, хлеб нельзя ронять на пол, хлебом нельзя играть в футбол, его нельзя выбрасывать в мусор и, вообще, после дедушки ленина, хлеб — это наша главная святыня.
В общем, я как-то не сильно слушал, да и не очень-то над этим задумывался, потому как в футбол не играл даже мячом, кидаться и без хлеба было чем, а дедушку ленина я интуитивно не любил с детства.
Ни маленьким курчавым, таким, как на пионерской звездочке из красной пластмассы, ни плешивым картавым старичком, как в кино.
Так что, про хлеб я особенно ничего не думал, я его просто ел.
Особенно я его предпочитал в виде бутербродов, и в виде толстых ноздреватых ломтей с толстыми жирными помидорами, прыщавыми огурцами и крупной серой солью где-нибудь в забегаловке областного центра на столе с липкой клеенкой и одиноким бывшим механизатором с бутылкой местного пива.
Бывшие и действующие хлеборобы-механизаторы к хлебу, кстати, относились спокойно, несмотря на то, что имели к нему прямое отношение.
То есть, они его сеяли, жали, веяли и отвозили на элеваторы или во всесоюзные житницы или фиг знает, куда они его там свозили.
Кидаться они им не кидались, но куски на столах все время оставляли и на пол запросто роняли вместе со снетками из серого кулька.
Ровно они к нему относились, сугубо потребительски, хотя сами и выращивали.
Словом, хлеб я ел, и ничего такого о нем не думал.
Потом, когда стал работать грузчиком в булочных, понял, что ежели хочешь от пиететного, возвышенного отношения к чему-нибудь избавиться, то иди туда, где предмета твоего вдохновенного настроения выше крыши.
И не просто выше крыши, а где с ним обращаться надо по-простому, как и со всеми прочими очень обычными вещами, вроде там алюминиевой вилки, обойного гвоздя или брикета столярного клея.
Нам хлеб привозили и днем, но чаще всего, ночью.
Спишь в торговом зале на стульях, укрывшись парой ватников, только вроде кажется глаза закрыл, а тут звонок — машина приехала.
Зимой холодно, ты из под ватников вылезаешь с глазами, как у китайца и идешь специальным металлическим крючком контейнеры волочь.
Из машины с хлебом, пустые — в машину.
Потом еще лотки надо выгрузить с кондитеркой: с булками там всякими, бубликами, рогаликами и прочими плюшками.
И пустые лотки в машину покидать.
А хлеба в лотки для экономии места клали не как положено, в один ряд, а прямо сколько влезет, навалом.
Лотки жирные, скользкие, хлеб с них слетает и пухлым белым боком прямо на затоптанный сапогами пол.
Ты его руками в заскорузлых рабочих перчатках поднимаешь и снова в лоток кидаешь. дальше страшнее
Розово зефирное, сладко карамельное детство со счастливыми, радостными пятнами солнца на янтарном полу. Все вокруг еще кажутся добрыми или, по крайней мере, кажется, что они должны быть такими.
Высокие пушистые сугробы чистого белого снега, в которых можно купаться, кататься, можно зарыться в них и прокопать в них длинные уютные норы, где так сладко прятаться от всех.
Желтые-желтые поля одуванчиков, и ты идешь через них и храбро рубишь это бесчисленное воинство ореховым прутом.
И кем-то привязанный над прудом канат с узлом на конце, с которого так смело и ухарски прыгают в воду большие мальчишки, и как потом мы, малышня, сломанной веткой подтягиваем этот канат и с большой ледяной жабой в животе, мертвой хваткой уцепившись за канат тоже шагаем с песчаного обрыва и со сладким ужасом пролетев пару метров шумно падем в воду.
А потом мокрые, но счастливые и гордые поднимаемся по холму и найдя муравьиную тропинку ловим больших коричневых муравьев и слизываем с них муравьиную кислоту.
А после проходим еще немного и чуть побродя среди молоденьких сосен, видим яркие желтые или кофейно коричневые натеки смолы и отодрав их от коры засовываем за щеку и мужественно жуем пока не уйдет горечь и смола не превратиться в отличную первоклассную «жевачку».
Становится жарко и мы идем к колонке у развилки желтой песчаной дороги и пока один налегает животом на тяжелую железную ручку, другие пьют из ледяной упругой струи.
И войско желтых одуванчиков уже сменило обмундирование и теперь это армия вражеских парашютистов, которых так весело и азартно истреблять из рогатки с белой резинкой вынутой из трусов.
И так интересно наблюдать за «солдатиками», красными с черными пятнами жуками, которые вечно толпятся и суетятся у корней двух больших берез.
А когда «солдатики» надоели, то лучше всего забраться на самый верх разлапистой густой черемухи и устроившись поудобнее на широкой шершавой развилке лакомиться черными вяжущими ягодами, а косточками кидаться в спящего на скамье под деревом кота.
А потом самому улечься на спину на плавно раскачивающемся дереве, и смотреть на текущие в голубизне облака сквозь шевелящиеся темно зеленые листья.
И так хотелось лежать и лежать, и мерно качаясь плыть куда-то сладко и радостно не помня и не зная забот и обид. Только плавно качает тебя надежное широкое дерево, прикрывают от яркого солнца заботливые листья и текут, текут неспешно, играя формами по голубому глубокому небу белые чистые облака.
И я знаю, что этого никогда больше не будет.
Ни-ко-гда.
Совершенно не вижу, почему бы благородному дону не пороть чушь, если чушь соблазнительна и где-то даже порочна?
Чушь поротая и чушь не поротая, это две большие разницы вроде первичных и вторичных половых признаков.
И те половые и другие половые, но насколько разные!
И внешне и внутри и на ощупь не говоря уже о цвете, вкусе и запахе.
Вот и с чушью то же самое.
Что хочу, то пишу.
Ничего не хочу — ничего не пишу даже если сильно хочется хотеть не писать.
Бурный поток сознания сносит все на своем пути не оставляя камня на камне, зуба на зубе и барана на новых воротах.
Кира Григорьевна поправила свои вторичные половые признаки, сделала губки жопкой, прошлась по ним помадой и довольная собой вышла в свет.
Свет потух.
Затем еще потушился и протух окончательно.
Потом тухлое потекло вниз и разлилось тушью по щекам.
Грянул туш.
Тушка вздрогнула, стушевалась и затихла в тишине.
Чу! — ткнул перстом Ферапонт, — Поди, гроза на сносях!
Тревожная музыка, крупный план, наезд, титры…
ДМИТРОВ, 3 июня. (По телеф. от наш. спец. корр.). На обоих берегах аванпорта развернулись работы по сооружению гигантских статуй Ленина и Сталина. Уже закончена закладка железо-бетонных фундаментов — громадных постаментов высотою в 10 метров, на которых будут покоиться скульптурные фигуры. В «Известиях» уже сообщалось, что высота каждой фигуры достигнет 15 метров. На-днях начата облицовка постаментов серым гранитом. На ряду с этим сотни каменотесов, облицовщиков, кузнецов заняты подготовкой отдельных частей гигантских фигур. Из огромных блоков крупнозернистого серого гранита с розовым оттенком выделываются детали скульптуры. На каждую фигуру пойдет около 130 блоков весом от 800 до 2.000 пудов. Мастера Булкин и Мамченко под руководством известного мастера Елизарова тщательно обрабатывают глыбы гранита, из которых будут вытесаны головы скульптурных фигур. Эта необычайно тонкая работа требует исключительной внимательности и точности.
Пока идет обработка гранита, строители заканчивают сооружение лесов и монтаж механизмов для под'ема блоков при сборке деталей скульптур. На вершинах лесов устанавливаются мостовые краны.
Конструктивная трудность сооружения заключается в том, что фигуры имеют разворот и наклон. Для того, чтобы обеспечить полную устойчивость их, внутриблочное пространство будет залито железо-бетонным ядром. Швы же между блоками для водонепроницаемости будут зачеканены свинцом.
Близится день, когда строители приступят к одной из серьезных операций — к установке блоков и монтажу фигур.
Величественное зрелище будут представлять эти монументы на фоне сооружений аванпорта.
Пивонов и Накидонский
Детки в коротких брючках и отутюженных платьицах стояли рядами с бессмысленно-торжественными лицами. Время от времени серьезные дяди и тети в прическах подводили к микрофону очередную детку, которая заполошно что-то в него вещала вытянувшись по струнке.
Пивонов и Накидонский сидели в песочнице дымя беломором и потягивая теплый фиолетовый портвейн.
— А вот что, к примеру, об этом всем мнение имеете, я любопытствую? — спросил Накидонский, цыкая сизой слюной в песок.
Пивонов посмотрел на толпу со стягами, на деревянный помост с детками и на две тяжелые каменные фигуры, хмуро возвышающиеся над всем этим.
— А об чем, я извиняюсь? — он выкашлял дым, — Если об чем дитяти кричат, то мне не слыхать, но в общем-то, довольно-таки замечательное мероприятие. Душа радуется глядеть на поколение и на этих, значит, из администрации. И публика, вона как аккуратно стоит. Там с нашего району тоже стоят, только не видать отседова. Как с утра увезли, так и стоят под палками. Даже не выпимши никто, не успели. — участливо добавил Пивонов.
— Дак с картонажной с нашей тоже, извиняюсь, два цеха забрали. Кого нашли, тех всех и забрали. Палыч со сборки, как у тещи ни прятался, а поди ж и там отыскали. Под микитки его и айда. Токмо палками не били, ни боже мой. Чинно все, культурно по мордасам, как положено ему объяснили, но чтоб, в смысле ударить, то не били.
— Я об чем объясняюсь-то, — поправил Пивонов. — Наших палками не трогали. Нашим палками в автобусе надавали. Как, значит, туда покидали, так каждому по палке сразу и надавали. А чего к ним, к палкам чиплять, к палкам-то, потом, сказали, раздадут, когда команда на это сверху, значит, будет.
— Я это, извиняюсь, конечно, но там, чиплять нечего было. Мне вчерась вечером Васька-дворник сказывал. Он в администрации там всякое такое подметает, баки носит, ну и слыхал, как Лесан-Лесаныч там убить очень страшно грозился. Как, кричал, вытащу из откуда он есть, так сразу немедля его, значит, в смысле, и того!
— Кого? — не понял Пивонов.
— Я ж объясняюсь, что Васька-дворник за самогоном вчерась и сказывал, еще супружница моя с нами вместе отдыхала, что художник наш, с картонажной в смысле, Разуменский, длинный такой, носатый, должон был что на палки чиплять, намалевать. Задание ему, значит, по партийной линии дали. А он хотя и беспартийный и слова разные знает, и когда не пьет, то завсегда вежливый, культурный такой, обходительный, ящик свой деревянный с краской возьмет и, значит, в лес, в поле. Природу, объясняет, рисовать идет. Так он, вот, извиняюсь, сразу и пропал. Как ему в администрации задание дали по партийной, значит, линии, так сразу и пропал. Ихтилигент, одно слово. — Накидонский деликатно булькнул зеленой бутылкой. — Тихий-тихий, выпимши даже особливо никому в глаз не даст, а гляди ж ты… Такое мероприятие, чтоб без иллюминации хотел оставить. Вредитель. — неуверенно добавил он.
— Где ж без люминации? — удивился Пивонов. — Вона, поди ж все под палками стоят, и ко всем чего причеплено. Не разобрать отсель, но культурно стоят, нарисовано разное, слова там какие по-делу написаны, фотографии лица опять же.
— Ну да, ну да. — согласился Накидонский. - Довольно-таки замечательно глядеть. Прямо сказать, парад. — он перхнул и снова потянул беломорину. — Вот ежели в смысле красоты, то да. А ежели в смысле идейной, значит, этой… мысли, то подкачали, подкачали. По причине его, Разуменского, вредительского сокрытия и саботажа. Художника, в смысле. — пояснил он.
— А чего там, извиняюсь, в идейном смысле не то? — спросил Пивонов. - Как отсюда, так все, значит, в идейном смысле просто-таки красота, лучше чтоб и не придумаешь.
— Так оно ежели отсюда, то да. А ежели как поглядеть чтобы, значит, вблизь, то сплошной конфуз и вредительство по партийной линии. — Он наклонился к Пивонову. — Они ж там, даже с выборов плакатов-то не нашли. Чтоб, значит, с правильными лицами. В сарае только у художника того, у Разуменского, старые какие-то нашли, те еще, с вредительской кликой которые. Ну и хоругви какие старые тоже нашли, с фамилиями неправильными. А делать-то чего? Мероприятие на носу горит, с утра начальство из центра прилетит, дети с лагеря уже вторую неделю репетиции репетируют, а тут вредительские фотографии заместо, извиняюсь, важных лиц.
— Так оно как же? — удивился Пивонов. — Так с вредительскими и стоят?
— Ну, извиняюсь, конечно, но в администрации нашей тоже не сами себе лиходеи сидят. Дураки-дураки, а в этом смысле оченно даже соображают. Собрали всю свою контору, ну там сами, машинистки, секретарши, уборщицы тоже. Всех, короче, собрали, и на ночь в конторе заперли. И сами заперлись. Ваську-дворника только не взяли. Не нашли. Он как раз у меня с отдыхал с самогоном. Ну и они карандашами-фломастерами там всей конторой и перерисовывали всю ночь. Чтоб, значит, не узнать было клику-то. Кому лысину волосами зарисовали, кому наоборот. Чтоб не в смысле похож был, а чтоб, в смысле наоборот, не узнать. А слова так почти все оставили. Кое-что только вырезали и все. Краски ж у них не было, а и была бы, так кистью ж, извиняюсь, никто водить не умеет, вот и вырезали те, которые неправильные.
— И что ж, так, я извиняюсь, с дырками и стоят? — Пивонов глотнул портвейна. — А эти ж тогда как, из центра которые? Неужто не сымут никого?
Накидонский взял у Пивонова бутылку, аккуратно приложился, и назидательно сказал:
— За дырки еще никого не сымали. Дырка, она дырка и есть. Пустое место. А с пустого места чего возьмешь? Чего с него спросишь? — Накидонский дунул в папиросу. — Вот оно и того, что ничего. В дырке ведь что главное? Чтоб она дыркой и была, чтоб в нее не запихали чего не надо. Сквозь дырку все видать. Что надо, то и видать. Сейчас одно, завтра, вдруг чего, — другое. Она ж, дырка, тем и пользительна, в том ее идейная полезность и есть. Вот так я, извиняюсь, понимаю.
Пивонов рассеянно смотрел на тяжелые каменные фигуры, на деток в фартучках, на дощатый помост с пиджачными мужиками, на что-то слабо колышущееся внизу под всем этим, с торчащими из него флагами и транспарантами.
— Я вот тут любопытствую на предмет, как бы нам насчет выпить еще культурно по одной? Покамест там со всем этим управятся, в смысле, отпразднуют по партийной линии, мы как раз идейно поддержали бы. По одной. Культурно отметили бы, так сказать. — Пивонов вдавил окурок в песок. — А то ж, как мероприятие закончится, как народ с него, я извиняюсь, попрет, так нам уже отмечать нечем будет, не останется.
— И то правда. — Накидонский вытряхнул из бутылки капли на песок и бережно засунул ее в карман кургузого пиджачка. — Мероприятия, оно завсегда так. Народ идейно вдохновляется, и идет справлять. В смысле, праздновать. По партийной линии.
Пивонов и Накидонский встали с детской скамеечки, и пошли в сторону центра города, к площади, к магазину.
За их спинами гремела музыка, что-то невнятно, но серьезно кричали, пели дети, а над всем этим колыхались в жарком дрожащем мареве две серые фигуры с каменными десницами и свинцом на стыках.
Было душно.
Детство
Розово зефирное, сладко карамельное детство со счастливыми, радостными пятнами солнца на янтарном полу. Все вокруг еще кажутся добрыми или, по крайней мере, кажется, что они должны быть такими.
Высокие пушистые сугробы чистого белого снега, в которых можно купаться, кататься, можно зарыться в них и прокопать в них длинные уютные норы, где так сладко прятаться от всех.
Желтые-желтые поля одуванчиков, и ты идешь через них и храбро рубишь это бесчисленное воинство ореховым прутом.
И кем-то привязанный над прудом канат с узлом на конце, с которого так смело и ухарски прыгают в воду большие мальчишки, и как потом мы, малышня, сломанной веткой подтягиваем этот канат и с большой ледяной жабой в животе, мертвой хваткой уцепившись за канат тоже шагаем с песчаного обрыва и со сладким ужасом пролетев пару метров шумно падем в воду.
А потом мокрые, но счастливые и гордые поднимаемся по холму и найдя муравьиную тропинку ловим больших коричневых муравьев и слизываем с них муравьиную кислоту.
А после проходим еще немного и чуть побродя среди молоденьких сосен, видим яркие желтые или кофейно коричневые натеки смолы и отодрав их от коры засовываем за щеку и мужественно жуем пока не уйдет горечь и смола не превратиться в отличную первоклассную "жевачку".
Становится жарко и мы идем к колонке у развилки желтой песчаной дороги и пока один налегает животом на тяжелую железную ручку, другие пьют из ледяной упругой струи.
И войско желтых одуванчиков уже сменило обмундирование и теперь это армия вражеских парашютистов, которых так весело и азартно истреблять из рогатки с белой резинкой вынутой из трусов.
И так интересно наблюдать за "солдатиками", красными с черными пятнами жуками, которые вечно толпятся и суетятся у корней двух больших берез.
А когда "солдатики" надоели, то лучше всего забраться на самый верх разлапистой густой черемухи и устроившись поудобнее на широкой шершавой развилке лакомиться черными вяжущими ягодами, а косточками кидаться в спящего на скамье под деревом кота.
А потом самому улечься на спину на плавно раскачивающемся дереве, и смотреть на текущие в голубизне облака сквозь шевелящиеся темно зеленые листья.
И так хотелось лежать и лежать, и мерно качаясь плыть куда-то сладко и радостно не помня и не зная забот и обид. Только плавно качает тебя надежное широкое дерево, прикрывают от яркого солнца заботливые листья и текут, текут неспешно, играя формами по голубому глубокому небу белые чистые облака.
И я знаю, что этого никогда больше не будет.
Ни-ко-гда.
По барханам, верхом на одногорбых верблюдах носились стаи нефтяных шейхов в белоснежных бурнусах с калашниковыми в руках.
— Что это? — спросил Шнойбелев.
— А это арабское народное развлечение — салочки а ля рюс. По-арабски называется: «Кто не спрятался, я не виноват». Очень популярное развлечение среди местных нефтяных магнатов и олигархов. — ответил Бляхлин.
— Да какие же тут олигархи? — удивился Шнойбелев.
— А олигархи тут наши. Заскакивают время от времени на верблюдах попрыгать да пострелять от души. А то дома-то все больше их стреляют, а тут, видишь, как оттягиваются длинными очередями.
Из за бархана взметая тучи песка и пыли вылетела дюжина всадников.
Затрещали автоматные очереди, в ответ глухо ударяли длиннющие мамлюкские карабины с тончайшей гравировкой и серебряной инкрустацией.
В воздухе носились крики «Аллах акбар!» и «Ага, бля!»
Несмотря на чрезвычайную активность перестрелки ни убитых ни раненых видно почему-то не было.
— Они что, холостыми стреляют что ли? — поинтересовался Шнойбелев.
— Почему холостыми, очень даже боевыми. А мимо бьют, потому что у них инстинкт профессиональный срабатывает.
— Что за инстинкт такой?
— Ну как… Ведь ежели ты партнера своего по бизнесу ухлопаешь, то с кем потом торговать будешь? У него нефть, у тебя алюминий. У тебя нефть, у него алмазы. У тебя алмазы, у него бабки. У тебя бабки, у него еще бабки. Вот потому все мимо и получается. Как ни целься, как ни старайся, а рука сама ствол в сторону отводит.
— Ага… — Шнойбелев поднял брови, — Интересные вещи рассказываешь. Да только что-то слабо верится в эти шехерезадные сказки. По-твоему выходит, что олигархи самые мирные и безвредные граждане? Чушь какая-то, батенька!
— А я не говорил, что они для всех безвредные. Они для себя безвредные. Он ведь если араба этого из седла пулей вышибет, то вроде как себя ранил. А какой же дурак станет за здорово живешь в себя пулю пускать? Никакой не станет. Тем более, если не дурак. А дураков здесь нет. Это уж ты мне поверь. Всякой твари по паре попадается, но вот дураков нет.
— Ага, сплошные собаки Павлова с повышенным рефлексом выживания. — сплюнул на песок Шнойбелев.
— Чего ж тут плохого? — удивился Бляхлин, — Всем бы такие рефлексы, так знаешь, как жили бы!
— Как? — зло сказал Шнойбелев.
— А так, как живет широкая бахрейнская общественность.
— А как это, интересно, живет бахрейнская общественность? — скептически скривился Шнойбелев.
— А вот это отдельная песня. — мечтательно произнес Бляхлин, — Песнь песен, я бы даже сказал.
Шнойбелев и Бляхлин развернули тонкие шерстяные одеяла, и вынув из них чистенькие винтовки с мощной оптикой, устроились поудобнее на горячем песке и приложили глаза к окулярам.
— Ну что, споем? — спросил Шнойбелев.
— А то! — откликнулся Бляхлин, и мягко передернул затвор.
Подпишись на RSS