В школьные времена почти все у нас делали черный порох.
Рецептов было полно в литературе и в периодике, от жюльверновского Таинственного острова до журналов Химия и жизнь или Рыблов-спортсмен.
Да все и так знали чего и сколько надо сыпать.
Без всяких интернетов полезная информация расходилась за семь секунд на двенадцать кварталов.
А сейчас , так, спасибо, по статье терроризм не пошел.
Нас тогда надо было бы всей школой винтить.
В класс заходить и винтить подряд.
Под этот порох еще самопалы делали.
Все, у кого руки не из жопы росли, все делали.
Такие экземпляры попадались — любо дорого смотреть.
Коллекционные.
Тем же черным порохом начиняли, и вперед, на штурм зимнего дворца или рейхстага.
Пули свинцовые сами отливали.
Формочки делали и в них отливали.
Под каждый самострел своя формочка, со своим калибром.
Сантиметровую доску прошибало.
Руки, правда, тоже иногда отрывало.
Одно время в нашем районе постоянно громыхало и постреливало.
Это уже не самострелы были, а «гранатки» у всех по карманам лежали горстями.
Очень популярны были год или два.
Чтобы их сделать, ходили в «пентагон» на набережной, во внутренний дворик, где часто валялись россыпи гильз от мелкашки.
Гильзы собирали и дома пробивали сбоку гвоздиком дырочку, приматывали к ней спичку, а в гильзу закатывали пороху, сколько влезет.
После по коробку той спичкой чиркаешь и кидаешь.
Бабахало будь здоров.
И никого не повинтили за экстремизм, терроризм или там подготовку государственного переворота.
Ну участковый мог подойти, пару бомбочек отобрать и прочитать дежурную лекцию о вреде ВВ среди подростков.
Кому в какую больную голову могла прийти шизофреническая мысль, что тринадцатилетний пацан собирает у себя на кухне жуткую бомбу с целью свержения существующего строя путем подрыва в лесу сигаретной пачки с черным порохом.
Пацаны бомбы делали, делают и будут делать.
И по лесам рыскать, стволы-каски выкапывать.
Не для бабла, а для интереса.
А сколько кинжалов из напильников было сделано.
Сколько «финок» из стальных полос на уроках труда выточено…
Позже оно само пройдет.
Как на девок переключатся, так и пройдет.
Или пару шрамов заработают, тогда сразу эксперименты бросают.
Девицам куклы, а пацанам оружие.
Всегда так было и всегда будет.
Мы жили и выросли в одном дворе.
Он был на два года младше, и когда я уже присаживался на лавочку с сигаретой, весь в хипповских волосах и фенечках, он вечно приставал, чтобы выяснить, что спрятано в кожаной фенечке, висящей на моей шее.
Позже он сам отрастил длинные патлы, завел гитару, но ни хипарем ни музыкантом не стал.
Еще позже так и не стал бандитом, хотя одно время во всю крутился среди них.
Ему казалось, что надо поднабраться некоторой крутизны, мужественности и загадочности.
В бандитской романтике он со своим умом и интеллектом разобрался быстро и ушел в поиски чего-то, в чем можно было бы реализоваться, а не получить пулю в живот.
Много фотографировал, но получалось плохо, не хватало фантазии и внутренней свободы.
Он не мог делать плохо или не до конца.
Если видел, что не может стать мастером — бросал.
Мотался челноком в египты с турциями и даже завел палатку где-то в Луже, но государство сожрало всех челноков вместе с их бизнесом и он занялся кино.
Он не снимал кино, он был тем, кого называют пиратами.
Он был интеллектуально-информационным центром, прекрасно зная кино и все с ним связанное.
Вкладывали бабло, закупали оборудование, арендовали площади другие, ему это было не интересно.
Он формировал ассортимент плюя на спрос и руководствуясь собственным вкусом.
Потом с пиратством тоже стало кисло и неуютно, фирмочки распадались, оставшиеся штамповали диски по «12 в одном», чего он, со всем своим отношением к искусству перенести не мог.
Страшно увлекся дайвингом, таскаясь периодически в какие-то специальные места на теплых морях с затонувшими кораблями и прочей подводной экзотикой.
Он заваливал меня сине-зелеными фотографиями со дна морского, с обломками амфор, рассыпанными монетами, поросшими ракушками останками чего-то и прочей экзотикой.
Еще все время присылал фотографии своих кошек, которых обожал.
Собственно, это были, наверное, его единственные близкие существа.
При всем количестве друзей и приятелей, он был очень одинок.
Ну, вот так сложилось, такой был характер — свой парень, всегда готовый помочь и отшельник-одиночка.
Был отличным человеком с великолепным, острым чувством юмора и отличным слогом.
Мог бы писать, но почему-то боялся.
Наверное, боялся, что не получится идеально, а иначе не мог.
Был ранимым и добрым, маскируя слабость подчеркнутой независимостью и мужественностью.
Он был очень хорошим человеком.
Он был последним моим другом детства.
Ему было пятьдесят.
Прости меня, Андрюха.
"Вот часто думаешь: ну за что всё ЭТО мне, несуразная жизнь, переживания по мелочам, неустроенность, вечное отсутствие чего-либо или кого-либо, хроническое несовпадение желаний и возможностей, перманентное безденежье, переходящее в долги…
но в конце концов понимаешь, что без этого и меня самого не было бы…
…а может это был бы какой-нибудь бык в кожаной куртке, с короткой и "яркой" жизнью и финальным выстрелом в подъезде…
…или нервический бизнесмен с ранней импотенцией, язвой и геморроем, ищущий успокоения у психоаналитика, проституток или "отдыха" с анимацией…
…или работяга, с его провисшими трениками, заводом, курение на лестнице в шпротную баночку, пятничным портвейном, драками во дворе и красномордой "супругой"…
…или военным, с горящими глазами, живущим по общагам на всём пространстве бывшего СССР, рискующим жопой каждый день…
…можно продолжать до бесконечности, но я уже успокоился."
День Битлз, день Битлз…
Примерно в семьдесят первом-семдесят третьем услышал их первый раз.
Тогда, на фоне «даже когда будешь бабушкой, все равно ты будешь Ладушкой», это впечатляло.
Потом как-то постепенно помидоры завяли, и уступили место другим перцам.
За последние несколько лет честно пытался заново прослушать хотя бы один альбом целиком, но не дослушав половины сдавался.
Они вполне симпатичные, мелодичные, но — не цепляют.
Это я о себе говорю, если кто не понял.
В последней попытке найти в них то нечто, что цепляло в детстве, сделал подборку из композиций, которые тогда больше всего нравились.
Включил, и потерпел полное фиаско.
Ну да, все мило, приятно, гармонично…
Но чего-то главного не хватает. А чего — фиг знает.
Может, детства.
Не люблю варенье. Вообще. Никакое.
А тут вдруг приперло, жуть как захотелось варенья из зеленых помидор.
Лет двадцать, а то и тридцать не ел.
Единственное варенье, которое доставляло удовольствие.
Ну, если не чересчур приторное.
И резали мы его кубиками, а не ломтями, как на фотографии.
Когда я был маленький, вечерами из детского сада нас выводили гулять в большой загон, огороженный забором из железных прутьев и слабо освещенный парой фонарей. Мы покорно топтались на снегу, ковыряя его лопатками, было холодно, темно и тоскливо. Я смотрел сквозь прутья, не идет ли мама. И она всегда приходила. И сразу становилось тепло и радостно и мы быстро шли домой пить горячий чай, есть вкусные бутерброды и болтать о разном интересном.
Когда я был маленький, я очень любил не ходить в детский сад, а взять, и заболеть чем-нибудь легким, вроде простуды. Тогда можно было весь день валяться в кровати, обложившись альбомами и книжками. И кайфовать…
Когда я был маленьким, мы летом иногда ездили в деревню. Там я ходил к озеру, в которое из стоящего на берегу сырзавода широким ручьем текла мутная белесая жидкость. Воняло там изрядно и купаться было невозможно, но зато в этом ручье время от времени проплывали черные и синие пластмассовые циферки. Циферки я вылавливал, приносил домой и складывал в коробочку от монпансье. За лето набиралась пара коробок. Что потом с ними делал, уже не помню.
Когда я был маленький, когда я был совсем маленький, у нас в ванной комнате висела газовая колонка. Я очень ее не любил, потому что она сильно гудела, зажигалась с громким хлопком и иногда неожиданно стреляла. Да и вообще, вид у нее был страшный.
Когда я был маленький, дверь в ванную у нас была весьма странной советской конструкции, смысл которой так и остался для меня загадкой. То есть все в ней было, как в обычных дверях, но в самом низу был просверлен ряд отверстий, в которые свободно входил палец.
И когда кто-нибудь из взрослых шел принимать душ или мыться, мы начинали играть в разведчиков. По пластунски проползали по коридору до двери и внимательно следили за тем, что там делает «шпион». Иногда даже стреляли в него из пальца, а шпион в ответ брызгал в нас мыльной водой и кричал что-то грозное. Тогда мы переползали к балкону и оттуда наблюдали за прохожими, время от времени постреливая в них из пальцев. Прохожие не возражали, не брызгались и не кричали.
Когда я был маленький, на даче мы забирались на сеновал, рвали газету на квадратные кусочки, заворачивали в них сухие листья и сено, поджигали украденными с кухни спичками и «курили». Такие «козьи ножки» с махоркой лихо сворачивал сосед дядя Костя. Мы, как завороженные смотрели на этот трюк и нам страшно хотелось научиться делать так же. И как мы только сеновал тогда не спалили…
Когда я был маленький, у меня был шикарный трехколесный велосипед. То есть мне он казался шикарным. А, может быть, он таким и был. Тем более, что тогда их выпускали одного вида, типа, модели, сорта и цены. Со временем я научился совершать на нем разнообразные почти акробатические трюки вроде стояния на голове и прочей ерунды. Но больше всего мне нравилось просто встать одной ногой на перекладину, а второй изо всех сил отталкиваться от земли и катить-катить-катить… Потом перекладина сломалась и велосипед кончился.
Когда я был маленький, нам нравилось на даче прыгать с крыши сарая в кучу песка. В животе все замирало, а потом радость приземления, и снова бегом на лестницу, на крышу и снова холодок в животе и снова радость… Потом Валерка сломал ногу и лафа кончилась.
Когда я был маленький, на даче я любил пить чай с черемуховым листом. В свежезаваренный чай наливалось немного горячего молока и бросалась пара только что сорванных листьев черемухи. Чай начинал распространять аромат миндаля. И на вкус тоже становился миндальным.
Когда я был маленький, на даче еду готовили на керосинках. Их у нас было три штуки и все разного вида и разных конструкций. А раз в неделю мы со взрослыми ходили к станции к большому железному гаражу, где продавали керосин. Блестящим стальным черпаком на длинной ручке через большую воронку нам доверху наполняли зеленую канистру, и мы шли домой отчаянно воняя керосином.
Когда я был маленький, в магазине у станции всегда продавали коричневые карамельки-подушечки в сахаре. Они лежали россыпью в больших картонных коробках. Иногда мы покупали по кулечку этих карамелек и шли к дому со вкусом ими похрустывая.
Когда я был маленький, мы на даче очень любили брать в местном сельпо самую дешевую карамель с фруктовой начинкой и жевать ее, запивая холодной-холодной водой.
Лучше всего прямо из колонки, так, чтобы зубы сводило.
Было очень вкусно.
Когда я был маленький, никаких целлофановых пакетов не было и даже представить их себе было невозможно. Были только коричневые и серые бумажные пакеты, в которых, в основном, продавали уже фасованные продукты. А все остальное продавали в кульках и кулечках. На прилавках лежали стопки нарезанной бумаги, которую продавщица ловко брала за уголок, привычным движением оборачивала вокруг ладони, уголок заворачивала и получался кулек, куда она и сыпала наши карамельки. Или сахар или макароны или крупу. Да все, что угодно.
Когда я был маленький, все носили с собой сумки-авоськи. Они ничего не весили, места вообще не занимали, а вмещали очень много и были ужасно крепкими. Много позже я узнал, что одна авоська легко вмещает ящик пива.
Когда я был маленький, в деревне мы ездили за подосиновиками в вересковые заросли. Идешь в резиновых сапогах, как огромный великан по лесу из маленьких деревьев. И вдруг видишь среди этих деревьев оранжевую или красную шляпку подосиновика. А рядом еще одна. А там еще и еще…
Возвращались оттуда всегда с полными корзинами.
Когда я был маленький, в деревне соседом у нас был сумасшедший Леня. Я его звал дядей Леней и не знал, что он сумасшедший. Однажды я зашел к нему в гости, а он жарил на закопченой керосинке грибы. Мы поболтали о том о сем, он угостил меня грибами, которые показались очень вкусными. Потом меня два дня рвало, чуть не помер. Бабушка пошла к Лене, скрутила его в бараний рог, выпорола веревкой и лишила выпивки на две недели. Когда я смог вставать, мне стало жалко дядю Леню, потому что он не виноват, что сумасшедший и его никто не предупреждал, что меня нельзя угощать грибами. А мне никто не говорил, что у сумасшедшего Лени и грибы сумасшедшие. Так что все виноваты, но никто не виноват.
Когда я был маленький, у нас в шкафчике в ванной комнате всегда лежало много-много прокладок. Не тех, о которых вы подумали, а маленьких черных резиновых колечек, с помощью которых чинили выходящие из строя краны. Когда прокладки в кранах истирались, краны начинали гудеть, вибрировать и пропускать воду. Вот тогда кран разбирали и заменяли прокладку на новую. А поскольку выходили они из строя часто, запасных прокладок приходилось держать много. Нам их приносил дядя Женя, который сам их делал на заводе из куска резины, потому что в продаже прокладок не было. Прокладки были дефицитом и водились только у сантехников, которые тоже сами вырезали их из кусков резины и ставили жильцам за деньги.
Когда я был маленький, на кухне у нас стояла чугунная раковина-умывальник, эмалированная только изнутри. Снаружи она была шероховатой и покрашена масляной краской в цвет стены. Умывальники тогда почему-то часто называли рукомойниками, как будто лицо в них вымыть было нельзя.
Когда я был маленький, у нас в ванной комнате под самым потолком было окошко, выходящее на кухню. Оно было так высоко и так неудобно расположено, что даже мыть его было трудно и неудобно, поэтому оно всегда было мутным. Для чего оно было нужно — до сих пор ума не приложу.
Когда я был маленький, я ненавидел вареный лук и не переносил даже запаха жареного лука. Картошку с жареным луком не просто не любил, а не мог ее есть. Физиологически. Меня от нее тошнило.
Зато очень любил тоненькие колечки лука, залитые уксусом и маслом. Их вкусно было есть с горячей рассыпчатой картошкой и черным хлебом. Но и просто так, без ничего тоже было вкусно.
Когда я был маленький, я терпеть не мог соленого масла, да и обычное сливочное ел только в кашах, а на хлеб если и намазывал то то-о-оненьким слоем.
А сало ненавидел всей душой. Да и до сих пор не люблю.
Когда я был маленький, я ненавидел сопливую геркулесовую кашу с вечной шелухой, которой приходилось беспрерывно плеваться. Если бы не эта шелуха, я, может, кашу эту и ел. Но ее так плохо обрабатывали на фабрике, что шелухи там было не намного меньше, чем самой каши.
Когда я был маленький, в каждом магазине продавались коробочки с коричневой толокняной мукой. Из этой муки варили коричневую толокняную кашу. Каша мне казалось самой вкусной из всех, особенно, если в нее положить побольше масла и насыпать ложку сахара.
Когда я был маленький, я не любил зразы, колбасу с жиром и сало.
И сейчас их не люблю.
Когда я был маленький, на даче мы любили есть клевер. Сладкий, вкусный.
А еще папортник. Очищали и грызли.
Когда я был маленький, мы делали свистульки из стручков акации. Уже даже и не помню как именно, но помню место, где акации было особенно много и помню сами стручки. А вот как свистели — забыл.
Когда я был маленький, девчонкам нравилось воображать, надевая на пальцы какие-то цветы, похожие на накладные ногти. Что это за цветы, и как они называются не знаю до сих пор.
Когда я был маленький, о жевательной резинке никто и не слышал даже. Но зато мы жевали смолу с вишен и слив. Еще и сосновую жевали. Она сперва горькая и противная, но когда подольше пожуешь, отплюешься, то очень даже неплохо жевалась.
Когда я был маленький, мне очень нравился запах дегтярного мыла. А еще запах обычного бензина и отработанного топлива. Прямо к выхлопной трубе садились и нюхали. Запах очень нравился. А теперь совсем не нравится. Теперь от него подташнивает. А вот дегтярное мыло до сих пор люблю и даже предпочитаю.
Когда я был маленький, на дверях каждой квартиры были прибиты почтовые ящики. Если квартира коммунальная, то обе створки двери могли быть завешены ящиками, на которых были наклеены названия газет и журналов, чтобы почтальон не перепутал что в какой ящик класть.
Когда я был маленький, в подъезде на первом этаже не было штабелей с почтовыми ящиками. Почтальоны поднимались на каждый этаж и опускали корреспонденцию в ящики «Для почты», висевшие на каждой двери.
А на некоторых дверях были прорезаны отверстия, со вставленными в них специальными металлическими литыми заглушками, на которых была рельефная надпись «Для писем и газет». А в совсем старых дореволюционных квартирах на заглушке была надпись «Для писемъ и газетъ» с твердым знаком, а сами заглушки были узорные и с глубоким рисунком.
Надо было приподнять крышку с надписью и засунуть туда письмо или газету.
Когда я был маленький, рядом с дверьми коммунальных квартир было прикручено множество самых разных звонков и над каждым была приклеена бумажка с фамилией. А еще звонок мог быть один, но тогда на длиной бумажке были написаны фамилии жильцов и напротив каждой фамилии количество звонков. Например: «Ивановым - 7 зв.» Максимальное количество звонков зависело от количества семей, живущих в квартире.
Были и по двенадцать звонков.
Когда я был маленький, в некоторых старых квартирах на дверях вместо электрических звонков еще оставались механические, которые надо было крутить и тогда они тарахтели вроде простуженных будильников.
Когда я был маленький, специально для коммунальных квартир выпускали пластмассовые звонки, где под прозрачную длинненькую кнопку можно было вложить бумажку с фамилией, чтобы не клеить ее на стенку.
Когда я был маленький, мне очень нравился запах немецких игрушечных машинок, которые мне иногда покупали в магазине «Лейпциг», который в те времена еще был на Ленинском проспекте. Эти машинки как-то по-особенному пахли резиной, металлом и краской. Наши машинки никак не пахли. Да их и покупать не хотелось. Из наших помню только желтые пластмассовые дутые самосвалы, которые хороши были только тем, что если их поджечь, они горели, капая замечательными свистящими «бомбочками».
Уже выкладывал «Когда я был маленький», первую часть.
Позже добавил вторую часть.
Сегодня выложил часть третью.
Думаю, некоторые узнаю и моменты из собственного детства.
Правда, если оно было достаточно давно.
Когда я был маленький, я любил шоколадные медальки.
Потому что они вкусные и потому что лежали в золотой и серебряной фольге. И потому что, если открыть их аккуратно, то потом внутрь можно было напихать пластилина, снова закрыть и цеплять на рубашку, когда играешь в войнушку.
Когда я был маленький, я не любил какао.
Наверное, из-за детского сада, где оно всегда было холодным, невкусным и с пенкой.
Вообще там все было холодным, невкусным и с пенкой.
Когда я был маленький, я ненавидел есть в детском саду.
Там все время давали серое пюре с лужицей масла и кусочком склизкой рыбы с костями.
Рыбу я ненавижу с рождения.
А это пюре много позже преследовало меня во сне каждый раз с похмелья.
Когда я был маленький, в детском саду на сладкое нам давали компот, в котором плавали ошметки разваренных слив или еще каких-то фруктов.
Они были омерзительны.
Когда я был маленький, я выбирал из компота только груши и, если попадался, не разваренный плотный чернослив. Все остальное я оставлял. Я не мог заставить себя есть эти ошметки.
Когда я был маленький, я вообще не любил пить компот, потому что он всегда был очень сладким и после него пить хотелось еще больше.
Когда я был маленький, я любил на даче прибежать распаренный с жаркой улицы в прохладную кухню, снять крышку с эмалированного или цинкового ведра, зачерпнуть ковшиком холодной-прехолодной воды и быстро, жадно, захлебываясь выпить, чтобы нёбо заломило от холода.
Когда я был маленький, мы любили ходить на песчаную горку, поросшую редкими соснами, найти большой муравейник с большими коричневыми муравьями и аккуратно взяв муравья, лизнуть его сзади.
Муравьи были кислые и нам очень нравились.
Подпишись на RSS