Ты родился тогда, тогда же и рос, и теперь вырос в то, что видишь каждое утро в зеркале совсем не в том месте, где вырос.
Когда ты рос, ты многому научился, ты многое знаешь, и многое умеешь.
Ты учился думать, учился не забывать, учился вспоминать, когда нужно.
Сейчас ты пытаешься научиться не думать.
Научиться забыть, и не думать.
Не думать о том, что не было возможности, когда мог, и о том, что уже не можешь сейчас, когда возможность есть.
Хотя кое-что можешь и сейчас.
Но от этого становится еще хуже, потому что можешь, но, видимо, не настолько сильно хочешь, чтобы не ныть о потерянном и невозвратном, а плюнуть, и сделать хотя бы то, что можешь сделать именно сейчас, именно в этот конкретный момент времени, пока ты еще можешь больше, чем будешь в состоянии сделать через пару-тройку лет.
Но ты боишься.
Боишься того, что не получится.
А поэтому лучше не делать совсем, чтобы потом не мучиться от сознания собственной беспомощности.
И тебе лень.
Лень сделать что-то для того, чтобы вернуть хоть часть из того, о чем ты так страдаешь, о чем переживаешь, о чем столько пишешь и говоришь.
Ты пишешь и говоришь, но не делаешь.
Потому что говорить, писать, страдать и переживать легче, чем сделать самое малое движение, самое слабое усилие к тому, чтобы вернуть хоть малую толику из того, о чем так горячо переживаешь.
И вот так по одиночке и будем сидеть по разные стороны часовых поясов и ныть друг другу в потные жилетки.
Не знаю точно как сейчас, какие нынче моды у художников, но раньше, в совке, художник должен был быть, во-первых и главных, непризнанным.
Признанные художники обитали в различных союзах и вынуждены были продавать свою душу, ваяя членов политбюро, картины под названием «Леноид Ильич Брежнев на передовой читает бойцам газету «Правда», «Ленин в сапогах и в Горках» или «Портрет почетной доярки колхоза «Заря восхода» Веры Загоруйко за работой».
Такие маляры художниками не считались и с негодованием отметались всей передовой художественной общественностью.
Так вот, помимо непризнанности настоящий российский художник времен застоя должен был быть непременно гол, как сокол, одет во что попало, но с претензией на стиль, питаться впроголодь и вечно быть подшофе.
Хотя бы подшофе, но лучше, конечно, под мухой.
Совсем хорошо — в хлам.
Но так, чтобы восстав неожиданно из пепла, то есть из хлама, художник порывисто хватал замусоленной рукой с черными ногтями кисть или карандаш, и тут же с затуманенным видениями взором или с горящими вдохновением глазами немедленно начинал в сомнамбулическом трансе творить нетленку на оштукатуренной стене дворницкой или на обоях квартиры друзей или, на худой конец, на случайно подвернувшемся куске картона.
Потом стену или картонку он оставлял в подарок друзьям, в надежде на свою дальнейшую славу и продажу друзьями картонки или стены заезжему буржуйскому ценителю искусства в возмещение им, художником, выпитого и съеденного.
Изредка им, художником, предпринимались вполне осознанные и целенаправленные попытки изобразить красками на холсте что-нибудь эдакое, с целью дальнейшей продажи или с целью сохранения шедевра для потомков.
Но чтобы писать, надо иметь вдохновение, а если его в данный момент нет (что чаще), то надо его вызвать.
Вызывалось же вдохновение обычным для всех людей искусства способом — заливанием за воротник благородных и не очень благородных и вовсе не благородных спиртосодержащих жидкостей.
Вдохновение добытое подобным образом сильное, но скоротечное, поэтому на целую картину его, обычно, не хватало.
Оттого все комнаты и квартиры художников и их друзей были заставлены и завалены подмалевками и начатыми работами с видимыми иногда проблесками гения.
Доделывать начатое было уже скучно, ибо вдохновение прошло, а новое вдохновение приносило новые идеи.
Вот так и жили работники кисти и резца в эпоху исторического материализма.
И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым - победа, не мудрым - хлеб, и не у разумных - богатство, и не искусным - благорасположение, но время и случай для всех их.
Екклесиаст 9-11
Ирена Сэндлер, спасшая из Варшавского гетто более 2500 детей.
Ирена Сэндлер Irena Sendler (Irena Krzyzanowska) родилась в полськом городе Otwock 15 февраля 1910.
Училась в Варшавском университете.
Во время оккупации Польши нацистами пыталась спасти детей из Варшавского гетто, где люди содержались перед отправкой в лагерь смерти Треблинка.
Из-за угрозы сыпного тифа, эпидемия которого могла бы угрожать и немцам, нацисты разрешили Сендлер доступ в плотно охраняемое гетто для распределения лекарства и прививок.
По данным, размещённым на сайте , это позволило Ирене Сендлер спасти из Варшавского гетто около 2500 детей.
Детей удавалось тайком вывезти в грузовиках, или в трамваях, возвращавшихся на базу. Чаще, однако, их проводили тайными проходами от зданий окружавших гетто.
Детям давали новые имена и размещали в женских монастырях, в сочувствующих семьях, приютах и больницах. Тех, кто был постарше и умел говорить, учили креститься, так, чтобы не вызвать подозрений в их еврейском происхождении. Младенцам вводили седативные средства, чтобы они не плакали, когда их тайком выносили. Водитель медицинского фургона научил свою собаку громко лаять, чтобы заглушить плач младенцев, которых он вывозил под дном фургона.
Операции были рассчитаны по секундам. Один спасённый мальчик рассказывал, как он, затаившись, ждал за углом дома, пока пройдёт немецкий патруль, потом досчитал до 30, стремглав выбежал на улицу к канализационному люку, который к этому моменту открыли снизу. Он туда спрыгнул и по канализационным трубам был выведен за пределы гетто.
Ирена Сэндлер рассчитала, что, для спасения одного ребёнка, требовалось 12 человек вне гетто, работающих в условиях полной конспирации: водителей транспортных средств, священников, выдававших поддельные свидетельства о крещении, служащих достававших продовольственные карточки, но больше всего это были семьи или религиозные приходы, которые могли бы приютить беглецов. А наказанием за помощь евреям был немедленный расстрел.
Ирена Сендлер старалась сохранить записи о происхождении детей, чтобы помочь им впоследствии отыскать свои семьи.
20 октября 1943 нацисты арестовали ее, а позже, после пыток приговорили к расстрелу.
Однако, польское подполье сумело дать тюремному чиновнику взятку, благодаря которой имя Сэндлер было внесено в список казненных.
До конца войны Ирена Сэндлер жила под вымышленным именем.
В послевоенной Польше она тоже была под угрозой расстрела за то, что помогала Армии Крайовой, которая считалась тогда «националистической и реакционной».
Ирена была невыездной, а ее детям не разрешали поступать на дневное отделение Университета.
В 1965 Ирена Сендлер стала одним из первых Праведников Мира, в честь которых в музее Холокоста “Yad Vashem” сажают деревья.
Но самой ей позволили посетить Иерусалим лишь в 1983 году, когда польские власти сняли с нее «невыездной» статус.
Многие из спасенных ею детей, уже будучи пожилыми людьми, старались отыскать её, чтобы отблагодарить, а также узнать что-нибудь о своих утерянных родителях.
Последние годы Ирена Сендлер провела в Варшавском частном санатории Елизаветы Фиковской (Elzbieta Ficowska), которую она спасла из гетто в июле 1942 в возрасте в шести месяцев: её вынесли в ящике с плотницкими инструментами.
В 2003 она получила самую высшую награду Польши, орден Белого Орла.
В 2007 году Ирена Сендлер была выдвинута Польшей на Нобелевскую премию мира.
Но, как известно, получил ее Эл Гор с формулировкой: «за усилия по сбору и широкому распространению информации об изменениях климата, вызванных деятельностью людей, и заложению основ противодействия таким изменениям».
Более подробно об Ирене Сэндлер можно прочитать на русском или на английском и .
Всемирные игры мастеров «World Masters Games» впервые состоялись в Торонто в 1985 году и с того времени проходят каждые четыре года. Основным отличием этого турнира от Олимпиады является то, что в нем могут принять участие люди всех возрастов и с любыми возможностями.
Рут Фрит живет в австралийском Брисабене. Она тренируется в спортивном зале пять дней в неделю, занимаясь со штангой весом 35 килограмм. Рут толкает ядро, метает копье и молот. И все это при том, что Рут Фрит сто лет, она имеет внуков и правнуков. Участвуя во Всемирных играх ветеранов «World Masters Games» в Сиднее, Рут толкнула ядро весом четыре килограмма на 4 метра 7 сантиметров, установив таким образом рекорд в категории «от 100 до 104 лет».
Дебютировала Рут Фрит на играх ветеранов в возрасте 74 лет.
По ее словам, она никогда не курила, не пробовала спиртного, и терпеть не может овощей.
А в Японии, накануне ежегодно отмечаемого Дня уважения старших проходили соревнования по культуризму «Мастера бодибилдинга». Победу на них одержал 74-летний Цутумо Тосака. Он занимается этим спортом более тридцати лет и много раз побеждал на чемпионатах культуристов-пенсионеров.
Он и дальше намерен участвовать и побеждать в соревнованиях и, кроме того, рассчитывает, что долгие занятия бодибилдингом помогут стать ему долгожителем.
Для 74-летнего пенсионера вид у Цутумо Тосака, потрясающий. Собственно, неплохо бы и каждому тридцатилетнему такую фигуру иметь.
Мы спустились на завтрак в ресторан гостиницы. Позади меня мерно гудел невнятным фрикативным выговором телевизор. В малороссийском акценте, щедро приправленном дефектами речи, не было ничего удивительного, тем более что гостиница находилась в Украине, в городе русских моряков Севастополе. Но вдруг супруг мой изменился в лице и, перестав вкушать континентальный завтрак, стал тыкать вилкой в голубой экран за моей спиной:
— Это что такое? Юмористическая передача?
Я обернулась. На экране лысый мужик, похожий на статного механизатора, начищал сапожными щётками воротниковую зону дородной тёти. Её голые ступни были погружены в устрашающего вида эмалированный тазик, наполненный чем-то желтовато-пенным. На это действо умильно-восторженно взирала дама, отдаленно напоминающая Елену Проклову.
— Да какой-то украинский Петросян, — отмахнулась я и вернулась к трапезе.
— А вот и никакой и не украинский, а ваш собственный. И не Петросян, а Малахов. Доктор Малахов, — величественно изрек официант. — Моя бабка молится на этого горе-лекаря, мать устала мочу, настоянную на собачьей шерсти, в унитаз выливать. Тьфу!
— Приятного аппетита! — мой муж отодвинул тарелку, и под кофе мы погрузились в сладостный мир оздоровительной передачи.
— Точно за окном двадцать первый век? — уточнила я у мужа, услыхав рекомендацию лечить цирроз подкладыванием под язык хлорной извести.
— Да ладно, какие идиоты это будут смотреть!
Мы посмеялись и забыли.
Каково же было моё удивление при следующей встрече с доктором Малаховым, состоявшейся — где бы вы думали? — в Москве, на кухне у моего свекра Михаила Евгеньевича Соломатина, кандидата физико-технических наук, спасенного официальной медициной от рака гортани.
— Папа, зачем вы смотрите эту фигню? — произнесла я с интонациями Бени Крика.
— А?! — Не сразу откликнулся папа на манер «Кто здесь?!»
— Папа, нельзя!
После чего мы дискутировали около часа, и мой обожаемый прекрасный папенька, любимый чуть ли не больше мужа, убеждал меня, что не такая уж это и фигня. А я-то полагала, что московский интеллигент, в отличие от севастопольской бабушки официанта, должен понимать. И он, вроде бы, понимает, что пить керосин с медом не очень полезно, если не сказать вредно, но все равно смотрит эту мутную передачу, проваливаясь в голубой экран. Исключительно ради него я пустилась в изучение персоны под названием «Геннадий Петрович Малахов».
Подпишись на RSS