Pepsimist

Мягкое на белом.
Нежное на мягком.
Влажное на нежном.
Легкое на влажном.

Добавь к себе:

Теги: Жестом по мимике, дремучая смесь, ненаписанное

Я человек сугубо гражданский и звездочки различаю только коньячные.

Добавь к себе:

Теги: Жестом по мимике, афоризмы, ненаписанное, фразы, цитаты

Когда я был маленьким и учился в школе, как-то в класс пришли дяди с тетями, штуки четыре-пять, и стали нас по одному вызывать к доске, где мы должны были то ли просто что-то спеть, то ли за ними какую-нибудь нотную последовательность повторить, это уже не помню точно.
Словом, выясняли, кто из нас умеет петь и при этом имеет музыкальный слух.
А я вообще петь не любил, соответственно, никогда не пел и потому понятия не имел, умею ли я это делать.
Но всяких праздношатающихся слонов родители от меня отгоняли хворостиной еще с пеленок, поэтому с музыкальным слухом все было в порядке, то есть он был.
Уж что и как у доски им там спел, не помню.
Но думаю, что весь наш класс выдающимися вокальными и музыкальными дарованиями не обладал, ибо никого из нас эти дяди-тети больше не тормошили.
А потом нам как-то случайно сказали, что, оказывается, эти дяди-тети отбирали наших советских робертинов-лоретти для детского хора.
Какой-то тогда был знаменитый детский хор.
То ли просто Большой детский хор, то ли Детский хор радио и телевидения, то ли Большой детский хор Кремлевского дворца съездов.
Ну да не важно это.
Их вечно по телевизору показывали.
Как что-нибудь торжественное вроде дня рождения комсомола или дня пионерии или там, скажем, очередной съезд коммунистической, не к ночи помянута, партии советского союза во главе с товарищем леонидом ильичем брежневым, так сразу на сцену вываливает этот хор и принимается с воодушевлением петь «И ленин всегда впереди» или «Картошка тошка-тошка» или «У власти орлиной орлят миллионы и нами гордится страна».
Ну и прочий вздор.
Никто из обычных детей, я думаю, никогда этого хора не слушал, а слушали его взрослые, потому что взрослым были пофигу орлят миллионы, они просто умилялись, глядя на этих чистеньких, аккуратненьких, причесанных детишек в белых рубашечках, которые не гоняют по дворам, как их собственные дети-внуки, а вдохновенно тянут «Вьется дорога длинная, здравствуй земля целинная» и гимн лимитчиков «От сибирских снегов и днепровских стогов собрались мы в твои общежитья, столица».
И вот, когда узнал, что меня для исполнения таких песен посчитали недостаточно талантливым и голосистым, то сперва разозлился, потом обрадовался, а потом и вовсе забыл об этом.
Своих забот и радостей было предостаточно.
И только много лет спустя, от чего-то вдруг вспомнил об этом и стал думать, что вот взяли бы тогда в этот детский хор имени партии и правительстве, и вышел бы из меня совсем другой человек.
Пел бы в этом хоре, и дедушки-бабушки глядели бы на меня через телевизор и радовались, что я такой положительный мальчик и иду по правильному пути, а не дерусь во дворе с ребятами из пятидесятого дома и не тяну в парке украдкой папироску, выклянченную у добросердечного дяденьки.
А потом стал бы взрослым солидным мужчиной и пел бы уже в другом, в серьезном хоре.
А там, глядишь, и солистом заделался бы.
И продолжал бы петь: «Ленин всегда живой, Ленин всегда с тобой» или, к примеру, «Ленин — это весны цветенье».
Или, скажем, «Чтоб дружной работою вашей бригады все были довольны, довольны и рады!».
Ну или там: «От подъездов свет струится, так приветлив и знаком. Вечер вальса состоится в нашем клубе заводском».
А то и того пуще: «Нам такое не встречалось и во сне, чтобы солнце загоралось на сосне, чтобы радость подружилась с мужиком, чтоб у каждого — звезда под потолком».
Ну или и вовсе: «Посылаем привет всем героям труда, чьей работой земля велика и горда, кто навстречу мечте устремился вперёд, кто уже и сейчас в коммунизме живёт.»
Или этот шедевр патриотического романтического реализма: «Когда с вершины завоеванной, глядишь ты, Родина, вперед, твой взгляд, высокий и взволнованный невольно за сердце берет.»
Или как вдохновенно выводил бы я где-нибудь на сцене очередного поселкового Дворца культуры: «Пьём за тех, кто растит наливные хлеба. Пьём за тех, чья светла и завидна судьба, пьём за тех, кто стоит у родных рубежей, кто считает свой труд делом жизни своей. Поднимаем свой тост за здоровье советских людей!»
И вот, когда я додумал до этого места, то отчетливо осознал, как же судьба тогда в школе уберегла меня, какое же счастье мне тогда привалило, что не услышали те дяди и тети в моем голосе ничего вдохновляющего.
Как представил, что всю жизнь пришлось бы петь такую вот ахинею, делая при этом серьезное лицо и заливая глаза то патриотическими порывами, то светлой радостью тяжелого труда хлебороба, то праведным гневом и возмущением в сторону империалистических хищников.
И понял, что спился бы с тоски о напрочь потерянной и насквозь фальшивой жизни.
Причем, спился бы еще в хоре мальчиков.
Подумал об этом, и так мне сразу стало легко и весело, с такой нежностью подумал о своем родном гастрономе, о своих коллегах-грузчиках, об их тяжелой и упорной работе на счастье страны.
И что никому ничего не должен, и на всех положил с прибором, что могу делать что хочу, а не что велят, и что директор магазина приходит ко мне с поклоном и с трешкой на пузырь, а не я к нему.
А дома меня ждут гитары, барабаны, целая стена магнитофонов, пультов, ревербераторов, по блату полученные новые книги, две коробки чудом купленной из под полы ленинградской акварели «Нева» и прочие, греющие душу простого советского грузчика вещи.
В общем, никто заранее не знает, что хорошо, а что плохо, и кому, в итоге, больше повезло.
Вот так я думаю.

«Эту песню не удушишь, не убьешь»

«Загудели, заиграли провода»

Добавь к себе:

Теги: Жестом по мимике

Ни о чем не думать и думать ни о чем — это совершенно разные вещи, вызванные абсолютно противоположными причинами и приводящие к категорически различным последствиям.

Добавь к себе:

Теги: Жестом по мимике, дремучая смесь, ненаписанное, фразы

Вот, скажем, в детстве я часто слышал, что хлебом нельзя кидаться, хлеб нельзя ронять на пол, хлебом нельзя играть в футбол, его нельзя выбрасывать в мусор и, вообще, после дедушки ленина, хлеб — это наша главная святыня.
В общем, я как-то не сильно слушал, да и не очень-то над этим задумывался, потому как в футбол не играл даже мячом, кидаться и без хлеба было чем, а дедушку ленина я интуитивно не любил с детства.
Ни маленьким курчавым, таким, как на пионерской звездочке из красной пластмассы, ни плешивым картавым старичком, как в кино.
Так что, про хлеб я особенно ничего не думал, я его просто ел.
Особенно я его предпочитал в виде бутербродов, и в виде толстых ноздреватых ломтей с толстыми жирными помидорами, прыщавыми огурцами и крупной серой солью где-нибудь в забегаловке областного центра на столе с липкой клеенкой и одиноким бывшим механизатором с бутылкой местного пива.
Бывшие и действующие хлеборобы-механизаторы к хлебу, кстати, относились спокойно, несмотря на то, что имели к нему прямое отношение.
То есть, они его сеяли, жали, веяли и отвозили на элеваторы или во всесоюзные житницы или фиг знает, куда они его там свозили.
Кидаться они им не кидались, но куски на столах все время оставляли и на пол запросто роняли вместе со снетками из серого кулька.
Ровно они к нему относились, сугубо потребительски, хотя сами и выращивали.
Словом, хлеб я ел, и ничего такого о нем не думал.
Потом, когда стал работать грузчиком в булочных, понял, что ежели хочешь от пиететного, возвышенного отношения к чему-нибудь избавиться, то иди туда, где предмета твоего вдохновенного настроения выше крыши.
И не просто выше крыши, а где с ним обращаться надо по-простому, как и со всеми прочими очень обычными вещами, вроде там алюминиевой вилки, обойного гвоздя или брикета столярного клея.
Нам хлеб привозили и днем, но чаще всего, ночью.
Спишь в торговом зале на стульях, укрывшись парой ватников, только вроде кажется глаза закрыл, а тут звонок — машина приехала.
Зимой холодно, ты из под ватников вылезаешь с глазами, как у китайца и идешь специальным металлическим крючком контейнеры волочь.
Из машины с хлебом, пустые — в машину.
Потом еще лотки надо выгрузить с кондитеркой: с булками там всякими, бубликами, рогаликами и прочими плюшками.
И пустые лотки в машину покидать.
А хлеба в лотки для экономии места клали не как положено, в один ряд, а прямо сколько влезет, навалом.
Лотки жирные, скользкие, хлеб с них слетает и пухлым белым боком прямо на затоптанный сапогами пол.
Ты его руками в заскорузлых рабочих перчатках поднимаешь и снова в лоток кидаешь.
Считай, четверть хлеба вся на полу побывала.
Не в магазине, так в машине, не в машине, так на комбинате.
И, кстати, тогда, это вам не сейчас.
Тогда, в совке, в эпоху исторического материализма и потока исторических решений бесконечных съездов цк кпсс, хлеб для простого человека делился на черствый и мягкий.
Мягкого хлеба было мало и попадался он в магазинах редко.
Мягкий хлеб надо было «ловить» или лучше всего иметь знакомого в булочной, который всегда тебе «случайно» уронит через стеллаж горячий батончик.
Он тебе батончик с буханочкой, ты ему потом дефицитной колбаски свесишь, или шепнешь, когда в универсаме «аляски» выкинут.
Ну или просто, из душевного к тебе расположения и врожденного бла-ародства души.
И хлеба мягкого не потому не было, что с комбината его уже засохшим привозили.
Привозили-то его вполне себе горячим, с пылу с жару, прямо из печи.
Но ведь ежели всякая падла покупательская будет хватать свежий. то с черствым-то, засохшим что делать?
На комбинат обратно не принимали, потому что на черством хлебе могут быть плесневые грибки, а у них там все стерильно.
Просто так выкинуть тоже нельзя, ибо бухгалтеру за него отчитаться надо, а чтоб отчитаться, надо мимо кассы что-нибудь другое пропустить.
А оно кому надо, за копейки жопу подставлять?
Вот и прятали мы свежий, а на прилавки старый, сухой выкидывали.
Тот, который уж совсем задеревенел, тот коленями разминали.
На стол буханку или батон положишь и коленом не него давишь, чтоб помягче казался.
Но такие потрескавшиеся уже редко брали даже всяческие запоздавшие работяги и старушки.
Я-то, правда, старушкам обычно по доброте душевной тайком горячий батончик через стеллаж опускал.
Это из зала меня не видно, а я то отлично все и всех вижу.
Вижу, кто там вместо вилки или ложки специальных, пальцами начинает хлеб щупать.
Вилку, падла, в руку возьмет. и делает вид, что ею щупает, а на самом деле палец свой корявый выставит и надавливает, сволочь.
А что он до этого тем пальцем делал и где, вы знаете?
Вот и никто не знает.
Ну тут уж сразу ёбом такого шустрого из-за стеллажей покроешь, он и отскакивает вместе с вилкой.
А домой хлебушка себе принесешь, ясный пень, самого-самого, только что с машины, горяченького.
Да плюшек разных наберешь, рогаликов с бубликами.
Бублики мягкие-мягкие, а корочка хрустящая…
Ну и на рабочем месте, конечно, ешь, сколько влезет.
Лимонаду, бывало, купишь, Буратино какой-нибудь или там Ситро или Тархуна, и с городской булкой за семь копеек очень хорошо шло.
Или со Студенческим батоном за одинадцать.
А плюшки-конвертики или там розанчики какие, они и так отлично проскакивали.
Так я это все к чему рассказываю-то?
Это все к тому, что до того, как в булочных поработал, к хлебу отношение было безразлично-уважительное.
Безразличное, потому что пофиг были все байки про золотой колосок, хлеб — наше богатство и прочий рабоче-крестьянский вздор.
А уважительное, потому что хлеб любил и даже сейчас еще люблю, хотя такого, как тогда был, сейчас уже нигде нет, кроме разных зажравшихся капиталистических заграниц.
Так вот, после того, как с хлебом поработал, понял, что он такая же обычная, банальная, обыденная вещь, как упомянутые выше алюминевые вилки, обойные гвозди и столярный клей.
А когда, к примеру, выставки монтировал, такое же равнодушно-безразличное отношение и к произведениям искусства выработалось.
Для нас там не было ни фига ни Шишкина с Айвазовским или, скажем, инкрустированного перламутром столика черного лака из очень древней японии, а были просто банальные объекты применения специфических навыков и сил.
Шишкина надобно на стену присобачить, на специальные веревки со специальными узлами, а столик этот японский проволочь из запасника в зал, так, чтобы перламутры из него не повыколупывался по дороге, и там, в зале его устанавливать, чтоб он, не дай бог, не грохнулся со своих изъеденных древоточцем ножек.
А любоваться всем этим посетители приходили.
Это им шептали: «Что вы, что вы! Руками трогать ни в коем случае нельзя! Это же тринадцатый век, помилуйте, как можно!»
А для нас это все было: «Вот, мазила-мастер, мля, не мог сантиметров на двадцать поменьше намазать, тогда б в этот неф без проблем влезла! А теперь мудохайся здесь с дополнительной арматурой, тьфу на тебя!..»
Или: «Да подпирай ты его, епыть, подпирай, а то епнется щас и пистарики тринадцатой вместе с премией! Ну толкай же говорю, толкай, а я пока щепку под него засуну. Вот самураи косоглазые, что они его из железного дерева что ли резали? Тяжеленный, как сволочь. Ну ладно, вроде стоит, не кочевряжится. Ладно, пойдем, перекурим что ли, а то взмок весь с этим антиквариатом гребучим…»
Или же, к примеру, влюблен по уши в очередную с глазами во все личико и грудью во все туловище, с утра до вечера ни о чем другом думать не можешь, аж мурашки холодные по спине бегают, нервы на взводе, кровь всюду приливает и романтизм уже из ушей течет.
Очень простой способ есть.
Неделю безвылазно в одной квартире поживите.
Уборка там, готовка, пыль протереть, унитаз вымыть.
Ты ее белье постирай, она твое.
Расчески с волосами на столе начнут валяться, тампоны в ведре, носки под стулом, а ты еще и храпишь, выяснится, а она дом-два смотрит…
Если через неделю смотреть друг на друга сможете без тошноты, значит можно дальше пробовать.
Тест на обыденность сдан.
Вот поэтому, кстати, и мужикам-гинекологам не завидую.
Ну никакой радости в жизни, ни на работе, ни дома — сплошные объекты для осмотра вокруг.

Добавь к себе:

Теги: Жестом по мимике, автография, дремучая смесь, ностальгия, совок, ссср