Pepsimist

Завел подраздел в «Страницах», который назвал «Когда я был маленький». Во-первых, потому что там каждый абзац начинается с этих слов, ну, а во-вторых, потому что там все действительно о том времени, когда я был маленький.
Надеюсь, буду и дальше вспоминать и раздел будет пополняться. Заодно буду выкладывать и отдельными постами.

Здесь нет никаких малоизвестных фактов, анекдотов, литературы и полезных ссылок.
Здесь есть только короткие вспышки памяти, флэшбеки из моего далекого-далекого детства.
Иными словами, здесь нет вообще ничего, что могло бы оказаться интересно кому-либо кроме меня самого и самых близких мне людей.

***

Когда я был маленький, меня, как и большинство советских детей, водили в детский сад. А в детском саду почему-то надо было носить чулки и лифчик.
Зачем был нужен лифчик, я не помню. А чулки пристегивались резиновыми прищепками с проволочной петелькой, но все время сползали. Вполне возможно, что чулки как раз и пристегивались к этому лифчику. Пояс непременно сполз бы вместе с чулками, а лифчик держался на бретельках и деться никуда не мог.
Так я думаю.

Когда я был маленький и болел, мне давали пить горячее молоко с медом.
Худшей пыткой был только витамин А на черном хлебе, от которого выворачивало наизнанку.
С тех пор я не пью молока и не ем меда.
Тем более, горячего молока с медом. Ужас какой-то. От меда у меня начинает болеть горло и живот. Видимо, его делают неправильные пчелы.

Когда я был маленький, я не боялся атомной бомбы. И вообще никакой бомбы не боялся. Зато боялся «малярийных» комаров. Это такие здоровенные и совершенно безобидные, как я гораздо позже выяснил, насекомые. Но любви к ним я и сейчас не испытываю.

Когда я был маленький, мы с дедушкой частенько прогуливались по скверу и он покупал мне мороженое, облитое шоколадом и посыпанное ореховой крошкой. Не вафельной крошкой, а ореховой. Само мороженое было кофейного цвета. Оно продавалось завернутым в цветную фольгу и было очень красивым и вкусным. Стоило оно 28 копеек.
Иногда, для разнообразия мы покупали «Ленинградское». Такой прямоугольный брикет, облитый очень вкусным шоколадом и тоже завернутый в фольгу. Кажется, он стоил 22 копейки.
Сейчас такого мороженого не делают. Сейчас делают, извините, дерьмо.

Когда я был маленький, мы с дедушкой иногда доходили до киоска на другой стороне сквера и он покупал мне коробочку болгарского рахат-лукума, где на крышке была изображена тетка в национальном костюме.
В коробочке на вощеной бумаге, плотно прижатые друг к другу лежали желтые, розоватые и зеленоватые полупрозрачные очень красивые квадратики, припорошенные, как снегом сахарной пудрой.
Рахат-лукум нравился не только на вкус. Он доставлял мне эстетическое удовлетворение своим видом.
Но таких слов я тогда не знал, поэтому сперва я тщательно облизывал припорошенный сахарной пудрой кубик, и когда он становился прозрачно-розовым или прозрачно-желтым, просто сидел и с удовольствием его разглядывал, прежде чем начать есть.

Когда я был маленький, я очень любил засыпать под веселые разговоры взрослых гостей из соседней комнаты.
И чтобы из под двери пробивалась полоска света. Я лежал в темноте, смотрел на эту полоску, слушал жизнерадостные голоса и незаметно засыпал совершенно умиротворенным.

Когда я был маленький, все наши гости были веселые и жизнерадостные.

Когда я был маленький, я любил лечь пузом на диван и смотреть, как по оранжевому, натертому до блеска паркету бегают солнечные зайчики, проскальзывающие сквозь узорную листву за окном и прозрачные тюлевые занавески. Это было такое радостное зрелище, что в груди все сладко замирало от счастья.

Когда я был маленький, мне нравилось плавать под водой в ванной.
В ней тогда было удивительно много места.

Когда я был маленький, я любил поставить диванные подушки домиком, заползти туда и сладко замирать, представляя, что не смогу вылезти обратно. Было страшно, но приятно, потому что я знал, что в любой момент могу освободиться. Но именно это и делало страх таким сладким.

Когда я был маленький, в деревне меня два раза водили в женскую баню.
Я ничего не запомнил, кроме металлических тазов и пара.
Вот дурак-то.

Когда я был маленький, я лепил из пластилина солдатиков, у которых руки и ноги были из бечевки или старых шнурков, а на головах были папахи, сделанные из крышек тюбиков зубной пасты.
В солдатиков было очень интересно играть, потому что двигались они, как живые.
А держа их за папахи ими было удобно управлять.

Когда я был маленький, любимым местом для игры в этих солдатиков был один из книжных шкафов в коридоре с особенно толстыми и потрепанными книжками самых разных размеров, который представлялся огромной скалой с выступами и пещерами, по которым карабкались солдатики, и на которых они перестреливались между собой из спичечных автоматов, и с которых они потом срывались и падали.
Но не насмерть, а как в кино — вставали и снова лезли и стреляли и выкрикивали что-то героическое.

Когда я был маленький и меня укладывали спать, а спать не хотелось, я ложился лицом к стене и рассматривал рисунок на обоях, где водилось много разных людей, животных и сказочных чудовищ, которые каждый раз показывали что-то новенькое.

Когда я был маленький, мне нравилось лечь на оранжево-желтый блестящий паркет, высыпать из коробки много-много разных маленьких разноцветных лакированных деталек деревянного конструктора и долго-долго складывать из них красивые и причудливые сооружения.
Все они были не только красивы, но обязательно имели и какое-то утилитарное, прикладное, народно-хозяйственное значение, о котором я тогда не догадывался, но чувствовал потенциальную важность для страны своих построек. Поэтому никому их не показывал, а разбирал и начинал собирать новые, не менее красивые. Наверное, с детства чувствовал, что инициатива наказуема, а прекрасное никому не нужно.

Когда я был маленький, телевизор у нас был черно-белый и тоже маленький.
И по черно-белому телевизору иногда показывали мультфильмы.
Показывали очень редко, очень скучные, очень одинаковые и ужасно нравоучительные.
И почему-то одни и те же.
А мне нравились «Приключения Буратино», «Чиполлино» и «Беги ручеек».
Но их, как и все хорошее, показывали только раз или два в год.

Когда я был маленький, я терпеть не мог «Спокойной ночи, малыши». Мне были отвратительны фальшивые животные с ужасными характерами. Все они были суетливые, без конца подпрыгивали и крутились, и вообще отнимали время у мультфильма, ради которого я эту передачу и смотрел.

Когда я был маленький, я ненавидел радио, которое всегда говорило что-то непонятное и скучное и даже почему-то одним и тем же голосом.

Когда я был маленький, я ненавидел радио за то, что в полночь оно громко играло гимн, потом долго и противно тикало, а в шесть утра ни с того ни с сего снова разражалось гимном.

Когда я был маленький, я хотел убить радио.
Но не умел.
Я убил его, когда вырос.
И получил колоссальное удовольствие.
Я ему отомстил за все.

Когда я был маленький, я очень любил достать с книжной полки сразу все тома Херлуфа Бидструпа, лечь на диван и погрузиться с головой в нарисованную жизнь.
Это было как кино, только интереснее. Я мог так провести целый день.

Когда я был маленький, я не хотел быть маленьким.
Я хотел быть большим и сильным.
Потому что был глупым.

Когда я был маленький, я любил дома играть один, чтобы никто не мешал и не лез со своими правилами и советами, и не жульничал, и не прерывал игру в неподходящее время, и не задавал дурацких вопросов и не начинал кричать и злиться, когда проигрывает.

Когда я был маленький, я любил придумывать разные игры, в которые мы играли нашей дачной компанией.
Игры были очень интересными. Потому что я уже тогда был умным.

Когда я был маленький, я не любил играть со своей московской дворовой компанией, потому что они все играли, чтобы обязательно выиграть.
А выиграть неинтересно.
Интересно — играть.
Они этого не понимали.

Когда я был маленький, я любил соевые батончики, конфеты «Школьник», мармелад «Апельсино-лимонные дольки» в картонной круглой коробке с металлической крышкой и разноцветное монпансье в жестяных коробочках.
А еще иногда можно было купить липких петушков на палочке из самого настоящего жженого сахара. Мы все их обожали. Кто их продавал в москве, не помню, а на даче — цыгане-старьевщики.

Когда я был маленький, по дворам ходили точильщики ножей со станком наперевес и протяжно кричали: “Ножи-ножницы! Точу ножи-ножницы! А во-о-от кому ножи-ножницы!” Но кричали они это почему-то так неразборчиво, что я их совершенно не понимал, и репертуар их знал от старших, которые мне его переводили на «русский».
А на даче, иногда и в Москве тоже, ходили старьевщики, которым можно было отнести всякий хлам, а они тебе за это давали вкусного петушка на палочке или забавный шарик из папье-маше на резинке.

Добавь к себе:

Теги: Манжеты, автография, детство, люди, ненаписанное, ностальгия

Здесь нет никаких малоизвестных фактов, анекдотов, литературы и полезных ссылок.
Здесь есть только короткие вспышки памяти, флэшбеки из моего далекого-далекого детства.
Иными словами, здесь нет вообще ничего, что могло бы оказаться интересно кому-либо кроме меня самого и самых близких мне людей.

***

Когда я был маленький, меня, как и большинство советских детей, водили в детский сад. А в детском саду почему-то надо было носить чулки и лифчик.
Зачем был нужен лифчик, я не помню. А чулки пристегивались резиновыми прищепками с проволочной петелькой, но все время сползали. Вполне возможно, что чулки как раз и пристегивались к этому лифчику. Пояс непременно сполз бы вместе с чулками, а лифчик держался на бретельках и деться никуда не мог.
Так я думаю.

Когда я был маленький и болел, мне давали пить горячее молоко с медом.
Худшей пыткой был только витамин А на черном хлебе, от которого меня выворачивало наизнанку.
С тех пор я не пью молока и не ем меда.
Тем более, горячего молока с медом. Ужас какой-то. От меда у меня начинает болеть горло и живот. Видимо, его делают неправильные пчелы.

Когда я был маленький, я не боялся атомной бомбы. И вообще никакой бомбы не боялся. Зато боялся «малярийных» комаров. Это такие здоровенные и совершенно безобидные, как я гораздо позже выяснил, насекомые. Но любви к ним я и сейчас не испытываю.

Когда я был маленький, мы с дедушкой прогуливались по скверу и он покупал мне мороженое, облитое шоколадом и посыпанное ореховой крошкой. Не вафельной крошкой, а ореховой. Само мороженое было кофейного цвета. Оно продавалось завернутым в цветную фольгу и было очень красивым и вкусным. Стоило оно 28 копеек.
Иногда, для разнообразия мы покупали «Ленинградское». Такой прямоугольный брикет, облитый очень вкусным шоколадом и тоже завернутый в фольгу. Кажется, он стоил 22 копейки.

Когда я был маленький, мы с дедушкой иногда доходили до киоска на другой стороне сквера и он покупал мне коробочку болгарского рахат-лукума, где на крышке была изображена тетка в национальном костюме.
В коробочке на вощеной бумаге, плотно прижатые друг к другу лежали желтые, розоватые и зеленоватые полупрозрачные очень красивые квадратики, припорошенные, как снегом сахарной пудрой.
Рахат-лукум нравился не только на вкус. Он доставлял мне эстетическое удовлетворение своим видом.
Но таких слов я тогда не знал, поэтому сперва я тщательно облизывал припорошенный сахарной пудрой кубик, и когда он становился прозрачно-розовым или прозрачно-желтым, просто сидел и с удовольствием его разглядывал, прежде чем начать есть.

Когда я был маленький, я очень любил засыпать под веселые разговоры взрослых гостей из соседней комнаты.
И чтобы из под двери пробивалась полоска света. Я лежал в темноте, смотрел на эту полоску, слушал жизнерадостные голоса и незаметно засыпал совершенно умиротворенным.

Когда я был маленький, все наши гости были веселые и жизнерадостные.

Когда я был маленький, я любил лечь пузом на диван и смотреть, как по оранжевому, натертому до блеска паркету бегают солнечные зайчики, проскальзывающие сквозь узорную листву за окном и прозрачные тюлевые занавески. Это было такое радостное зрелище, что в груди все сладко замирало от счастья.

Когда я был маленький, мне нравилось плавать под водой в ванной.
В ней было удивительно много места.

Когда я был маленький, я любил поставить диванные подушки домиком, заползти туда и сладко замирать, представляя, что не смогу вылезти обратно. Было страшно, но приятно, потому что я знал, что в любой момент могу освободиться. Но именно это и делало страх таким сладким.

Когда я был маленький, в деревне меня два раза водили в женскую баню.
Я ничего не запомнил, кроме металлических тазов и пара.
Вот дурак-то.

Когда я был маленький, я лепил из пластилина солдатиков, у которых руки и ноги были из бечевки или старых шнурков, а на головах были папахи, сделанные из крышек тюбиков зубной пасты.
В солдатиков было очень интересно играть, потому что двигались они, как живые.
А держа их за папахи ими было удобно управлять.

Когда я был маленький, любимым местом для игры в этих солдатиков был один из книжных шкафов в коридоре с особенно толстыми и потрепанными книжками самых разных размеров, который представлялся огромной скалой с выступами и пещерами, по которым карабкались солдатики, и на которых они перестреливались между собой из спичечных автоматов, и с которых они потом срывались и падали.
Но не насмерть, а как в кино — вставали и снова лезли и стреляли и выкрикивали что-то героическое.

Когда я был маленький и меня укладывали спать, а спать не хотелось, я ложился лицом к стене и рассматривал рисунок на обоях, где водилось много разных людей, животных и сказочных чудовищ, которые каждый раз показывали что-то новенькое.

Когда я был маленький, мне нравилось лечь на оранжево-желтый блестящий паркет, высыпать из коробки много-много разных маленьких разноцветных лакированных деталек деревянного конструктора и долго-долго складывать из них красивые и причудливые сооружения.
Все они были не только красивы, но обязательно имели и какое-то утилитарное, прикладное, народно-хозяйственное значение, о котором я тогда не догадывался, но чувствовал потенциальную важность для страны своих построек. Поэтому никому их не показывал, а разбирал и начинал собирать новые, не менее красивые. Наверное, с детства чувствовал, что инициатива наказуема, а прекрасное никому не нужно.

Когда я был маленький, телевизор у нас был черно-белый и тоже маленький.
И по черно-белому телевизору иногда показывали мультфильмы.
Показывали очень редко, очень скучные, очень одинаковые и ужасно нравоучительные.
И почему-то одни и те же.
А мне нравились «Приключения Буратино», «Чиполлино» и «Беги ручеек».
Но их, как и все хорошее, показывали только раз или два в год.

Когда я был маленький, я терпеть не мог «Спокойной ночи, малыши». Мне были отвратительны фальшивые животные с ужасными характерами. Все они были суетливые, без конца подпрыгивали и крутились, и вообще отнимали время у мультфильма, ради которого я эту передачу и смотрел.

Когда я был маленький, я ненавидел радио, которое всегда говорило что-то непонятное и скучное и даже почему-то одним и тем же голосом.

Когда я был маленький, я ненавидел радио за то, что в полночь оно громко играло гимн, потом долго и противно тикало, а в шесть утра ни с того ни с сего снова разражалось гимном.

Когда я был маленький, я хотел убить радио.
Но не умел.
Я убил его, когда вырос.
И получил колоссальное удовольствие.
Я ему отомстил за все.

Когда я был маленький, я очень любил достать с книжной полки сразу все тома Херлуфа Бидструпа, лечь на диван и погрузиться с головой в нарисованную жизнь.
Это было как кино, только интереснее. Я мог так провести целый день.

Когда я был маленький, я не хотел быть маленьким.
Я хотел быть большим и сильным.
Потому что был глупым.

Когда я был маленький, я любил дома играть один, чтобы никто не мешал и не лез со своими правилами и советами, и не жульничал, и не прерывал игру в неподходящее время, и не задавал дурацких вопросов и не начинал кричать и злиться, когда проигрывает.

Когда я был маленький, я любил придумывать разные игры, в которые мы играли нашей дачной компанией.
Игры были очень интересными. Потому что я уже тогда был умным.

Когда я был маленький, я не любил играть со своей московской дворовой компанией, потому что они все играли, чтобы обязательно выиграть.
А выиграть неинтересно.
Интересно — играть.
Они этого не понимали.

Когда я был маленький, я любил соевые батончики, конфеты «Школьник», мармелад «Апельсино-лимонные дольки» в картонной круглой коробке с металлической крышкой и разноцветное монпансье в жестяных коробочках.
А еще иногда можно было купить липких петушков на палочке из самого настоящего жженого сахара. Мы все их обожали. Кто их продавал в москве, не помню, а на даче цыгане-старьевщики.

Когда я был маленький, по дворам ходили точильщики ножей со станком наперевес и протяжно кричали: “Ножи-ножницы! Точу ножи-ножницы! А во-о-от кому ножи-ножницы!” Но кричали они это почему-то так неразборчиво, что я их совершенно не понимал, и репертуар их знал от старших, которые мне его переводили на «русский».
А на даче, иногда и в Москве тоже, ходили старьевщики, которым можно было отнести всякий хлам, а они тебе за это давали вкусного петушка на палочке или забавный шарик из папье-маше на резинке.

Добавь к себе:

Теги: Манжеты, автография, детство, люди, ненаписанное, ностальгия

Ты родился тогда, тогда же и рос, и теперь вырос в то, что видишь каждое утро в зеркале совсем не в том месте, где вырос.
Когда ты рос, ты многому научился, ты многое знаешь, и многое умеешь.
Ты учился думать, учился не забывать, учился вспоминать, когда нужно.
Сейчас ты пытаешься научиться не думать.
Научиться забыть, и не думать.
Не думать о том, что не было возможности, когда мог, и о том, что уже не можешь сейчас, когда возможность есть.
Хотя кое-что можешь и сейчас.
Но от этого становится еще хуже, потому что можешь, но, видимо, не настолько сильно хочешь, чтобы не ныть о потерянном и невозвратном, а плюнуть, и сделать хотя бы то, что можешь сделать именно сейчас, именно в этот конкретный момент времени, пока ты еще можешь больше, чем будешь в состоянии сделать через пару-тройку лет.
Но ты боишься.
Боишься того, что не получится.
А поэтому лучше не делать совсем, чтобы потом не мучиться от сознания собственной беспомощности.
И тебе лень.
Лень сделать что-то для того, чтобы вернуть хоть часть из того, о чем ты так страдаешь, о чем переживаешь, о чем столько пишешь и говоришь.
Ты пишешь и говоришь, но не делаешь.
Потому что говорить, писать, страдать и переживать легче, чем сделать самое малое движение, самое слабое усилие к тому, чтобы вернуть хоть малую толику из того, о чем так горячо переживаешь.
И вот так по одиночке и будем сидеть по разные стороны часовых поясов и ныть друг другу в потные жилетки.

Добавь к себе:

Теги: Портреты, автография, люди, ненаписанное, соотечественники по несчастью

Бывший Фрунзенский вал, ныне Хамовнический.
Снимок сделан с места старого Андреевского моста, который лужков со своей камарильей зачем-то перенес дальше, превратил в пошлую стеклянную оранжерею и назвал Пушкинским.
Бедный Пушкин и бедный Андреевский мост…
И бедный старый сквер, раздавленный одним из концов этой идиотской оранжереи.
Так что сейчас Андреевского моста вроде бы и нет, но он есть.
Или наоборот.

Андреевский мост вскоре после постройки.

Что интересно, доски, что видны на фотографии, позже не заменили на что-то более надежное и солидное.
Так они и оставались все время, и когда шел по мосту, то под ногами, между досками виднелась река.
Когда же по мосту проходили товарняки, мост грохотал, дребезжал и доски под ногами неприятно вибрировали.
Ходить через него было страшновато.
Но все же мост был красивый и какой-то уютный.

Андреевский мост перед его разрушением.

Там, где на самой первой фотографии видна вывеска «Бильярды» раньше были кассы кинотеатра «Старт».
Двор назывался «стартовским» и вся шпана тоже была «стартовской».
Стартовские не любили «балетных», что обитали у балетного училища.
И наоборот.
Правда, нелюбовь эта никогда не принимала мордоворотных форм, вроде двор на двор.
Скорее, вся эта вражда была только потому, что «так положено».
Все равно у каждого «стартовского» были друзья-приятели из «балетных», «фитильных», «тимуровских» и всех прочих дворов.
А сразу за домом на фотографии, не доходя до красных домов, за железной оградой во дворе была средняя московская школа №44.
Нынче там тоже что-то менторско-педагогическое, но совсем не школа и совсем не номер 44.
Сколько копал гуглы-яндексы, никакой информации о той советской школе нет.
Вообще никакой, даже не упоминается нигде.
Будто и не учился в ней никто и в биографии не указывает.
Какой-нибудь, скажем, Лешка Баландин или Таня Заботина.
Не школа, а морок, наваждение, галлюцинация.
Взяли, и стерли ее ластиком отовсюду, любое упоминание о ней.
Как будто ее и не было вовсе.
А ведь была, дрянь, была, сволочь.
Уж я-то хорошо ее помню.
Ну не повезло мне со школой, не повезло, да.
Оттого я ее всю жизнь презирал и презираю сейчас, и отношусь к ней с брезгливостью и потухшей уже ненавистью.
Потому что все, что с младых ногтей, с детского сада, все что любил, все что интересовало, привлекало — все, блин, в этой школе вытравили напрочь.
Пушкина впервые прочитал уже взрослым после фильма «Маленькие трагедии».
После чего перечитал все тома, что были дома еще с тех, школьных времен.
Из школьной программы много лет после школы вообще больше ничего не читал.
Вот просто блок какой-то стоял, да и по сию пору стоит.
Это ж надо так постараться-то, а!
Ну учителя, ну халдеи чертовы.
Вы не любили ни учеников ни своего предмета.
Отбывали повинность в раздражении и скуке, а ученики лишь добавляли вам беспокойства.
В общем, понимаю, потому прощаю, но все равно тихо ненавижу.
И вас, и школу и уроки ваши бездарные и директора василь-василича, пухлого, в вечном сером отутюженном костюме, похожего на отставного работника первого отдела.
Но вас я снисходительно прощаю, потому что все равно, вопреки вашей неустанной заботе узнал больше, чем вы, при всем желании и тщании могли бы дать, и добился того, чего хотел сам, а не вы со своей школьной программой.
А вот кинотеатр «Старт» добром в памяти остался.
Крючки входной двери щепочкой подцепляли и пробирались на сеанс в темный зал.
Вместо школы.
Ну и правильно, все равно этот кинотеатр и библиотека дали куда больше, чем весь трудовой коллектив московской средней школы №44.
Тьфу на вас.
А по железнодорожной насыпи зимой на санках катались.
По лестнице, которая вела на мост поднимались, и на санках вниз, по насыпи.
Или через Андреевский мост переходили и на Воробьевы горы, в Нескучный сад.
Впрочем, это все пустая ностальгия по забрызганному и поцарапанному школой №44 детству.
Счастливому детству, несмотря ни на что и вопреки всему.
Аминь.

Добавь к себе:

Теги: Манжеты, автография, андреевский мост, архитектура, детство, москва, ностальгия, ссср, фотография, фрунзенский вал

Вот, скажем, в детстве я часто слышал, что хлебом нельзя кидаться, хлеб нельзя ронять на пол, хлебом нельзя играть в футбол, его нельзя выбрасывать в мусор и, вообще, после дедушки ленина, хлеб — это наша главная святыня.
В общем, я как-то не сильно слушал, да и не очень-то над этим задумывался, потому как в футбол не играл даже мячом, кидаться и без хлеба было чем, а дедушку ленина я интуитивно не любил с детства.
Ни маленьким курчавым, таким, как на пионерской звездочке из красной пластмассы, ни плешивым картавым старичком, как в кино.
Так что, про хлеб я особенно ничего не думал, я его просто ел.
Особенно я его предпочитал в виде бутербродов, и в виде толстых ноздреватых ломтей с толстыми жирными помидорами, прыщавыми огурцами и крупной серой солью где-нибудь в забегаловке областного центра на столе с липкой клеенкой и одиноким бывшим механизатором с бутылкой местного пива.
Бывшие и действующие хлеборобы-механизаторы к хлебу, кстати, относились спокойно, несмотря на то, что имели к нему прямое отношение.
То есть, они его сеяли, жали, веяли и отвозили на элеваторы или во всесоюзные житницы или фиг знает, куда они его там свозили.
Кидаться они им не кидались, но куски на столах все время оставляли и на пол запросто роняли вместе со снетками из серого кулька.
Ровно они к нему относились, сугубо потребительски, хотя сами и выращивали.
Словом, хлеб я ел, и ничего такого о нем не думал.
Потом, когда стал работать грузчиком в булочных, понял, что ежели хочешь от пиететного, возвышенного отношения к чему-нибудь избавиться, то иди туда, где предмета твоего вдохновенного настроения выше крыши.
И не просто выше крыши, а где с ним обращаться надо по-простому, как и со всеми прочими очень обычными вещами, вроде там алюминиевой вилки, обойного гвоздя или брикета столярного клея.
Нам хлеб привозили и днем, но чаще всего, ночью.
Спишь в торговом зале на стульях, укрывшись парой ватников, только вроде кажется глаза закрыл, а тут звонок — машина приехала.
Зимой холодно, ты из под ватников вылезаешь с глазами, как у китайца и идешь специальным металлическим крючком контейнеры волочь.
Из машины с хлебом, пустые — в машину.
Потом еще лотки надо выгрузить с кондитеркой: с булками там всякими, бубликами, рогаликами и прочими плюшками.
И пустые лотки в машину покидать.
А хлеба в лотки для экономии места клали не как положено, в один ряд, а прямо сколько влезет, навалом.
Лотки жирные, скользкие, хлеб с них слетает и пухлым белым боком прямо на затоптанный сапогами пол.
Ты его руками в заскорузлых рабочих перчатках поднимаешь и снова в лоток кидаешь.
Считай, четверть хлеба вся на полу побывала.
Не в магазине, так в машине, не в машине, так на комбинате.
И, кстати, тогда, это вам не сейчас.
Тогда, в совке, в эпоху исторического материализма и потока исторических решений бесконечных съездов цк кпсс, хлеб для простого человека делился на черствый и мягкий.
Мягкого хлеба было мало и попадался он в магазинах редко.
Мягкий хлеб надо было «ловить» или лучше всего иметь знакомого в булочной, который всегда тебе «случайно» уронит через стеллаж горячий батончик.
Он тебе батончик с буханочкой, ты ему потом дефицитной колбаски свесишь, или шепнешь, когда в универсаме «аляски» выкинут.
Ну или просто, из душевного к тебе расположения и врожденного бла-ародства души.
И хлеба мягкого не потому не было, что с комбината его уже засохшим привозили.
Привозили-то его вполне себе горячим, с пылу с жару, прямо из печи.
Но ведь ежели всякая падла покупательская будет хватать свежий. то с черствым-то, засохшим что делать?
На комбинат обратно не принимали, потому что на черством хлебе могут быть плесневые грибки, а у них там все стерильно.
Просто так выкинуть тоже нельзя, ибо бухгалтеру за него отчитаться надо, а чтоб отчитаться, надо мимо кассы что-нибудь другое пропустить.
А оно кому надо, за копейки жопу подставлять?
Вот и прятали мы свежий, а на прилавки старый, сухой выкидывали.
Тот, который уж совсем задеревенел, тот коленями разминали.
На стол буханку или батон положишь и коленом не него давишь, чтоб помягче казался.
Но такие потрескавшиеся уже редко брали даже всяческие запоздавшие работяги и старушки.
Я-то, правда, старушкам обычно по доброте душевной тайком горячий батончик через стеллаж опускал.
Это из зала меня не видно, а я то отлично все и всех вижу.
Вижу, кто там вместо вилки или ложки специальных, пальцами начинает хлеб щупать.
Вилку, падла, в руку возьмет. и делает вид, что ею щупает, а на самом деле палец свой корявый выставит и надавливает, сволочь.
А что он до этого тем пальцем делал и где, вы знаете?
Вот и никто не знает.
Ну тут уж сразу ёбом такого шустрого из-за стеллажей покроешь, он и отскакивает вместе с вилкой.
А домой хлебушка себе принесешь, ясный пень, самого-самого, только что с машины, горяченького.
Да плюшек разных наберешь, рогаликов с бубликами.
Бублики мягкие-мягкие, а корочка хрустящая…
Ну и на рабочем месте, конечно, ешь, сколько влезет.
Лимонаду, бывало, купишь, Буратино какой-нибудь или там Ситро или Тархуна, и с городской булкой за семь копеек очень хорошо шло.
Или со Студенческим батоном за одинадцать.
А плюшки-конвертики или там розанчики какие, они и так отлично проскакивали.
Так я это все к чему рассказываю-то?
Это все к тому, что до того, как в булочных поработал, к хлебу отношение было безразлично-уважительное.
Безразличное, потому что пофиг были все байки про золотой колосок, хлеб — наше богатство и прочий рабоче-крестьянский вздор.
А уважительное, потому что хлеб любил и даже сейчас еще люблю, хотя такого, как тогда был, сейчас уже нигде нет, кроме разных зажравшихся капиталистических заграниц.
Так вот, после того, как с хлебом поработал, понял, что он такая же обычная, банальная, обыденная вещь, как упомянутые выше алюминевые вилки, обойные гвозди и столярный клей.
А когда, к примеру, выставки монтировал, такое же равнодушно-безразличное отношение и к произведениям искусства выработалось.
Для нас там не было ни фига ни Шишкина с Айвазовским или, скажем, инкрустированного перламутром столика черного лака из очень древней японии, а были просто банальные объекты применения специфических навыков и сил.
Шишкина надобно на стену присобачить, на специальные веревки со специальными узлами, а столик этот японский проволочь из запасника в зал, так, чтобы перламутры из него не повыколупывался по дороге, и там, в зале его устанавливать, чтоб он, не дай бог, не грохнулся со своих изъеденных древоточцем ножек.
А любоваться всем этим посетители приходили.
Это им шептали: «Что вы, что вы! Руками трогать ни в коем случае нельзя! Это же тринадцатый век, помилуйте, как можно!»
А для нас это все было: «Вот, мазила-мастер, мля, не мог сантиметров на двадцать поменьше намазать, тогда б в этот неф без проблем влезла! А теперь мудохайся здесь с дополнительной арматурой, тьфу на тебя!..»
Или: «Да подпирай ты его, епыть, подпирай, а то епнется щас и пистарики тринадцатой вместе с премией! Ну толкай же говорю, толкай, а я пока щепку под него засуну. Вот самураи косоглазые, что они его из железного дерева что ли резали? Тяжеленный, как сволочь. Ну ладно, вроде стоит, не кочевряжится. Ладно, пойдем, перекурим что ли, а то взмок весь с этим антиквариатом гребучим…»
Или же, к примеру, влюблен по уши в очередную с глазами во все личико и грудью во все туловище, с утра до вечера ни о чем другом думать не можешь, аж мурашки холодные по спине бегают, нервы на взводе, кровь всюду приливает и романтизм уже из ушей течет.
Очень простой способ есть.
Неделю безвылазно в одной квартире поживите.
Уборка там, готовка, пыль протереть, унитаз вымыть.
Ты ее белье постирай, она твое.
Расчески с волосами на столе начнут валяться, тампоны в ведре, носки под стулом, а ты еще и храпишь, выяснится, а она дом-два смотрит…
Если через неделю смотреть друг на друга сможете без тошноты, значит можно дальше пробовать.
Тест на обыденность сдан.
Вот поэтому, кстати, и мужикам-гинекологам не завидую.
Ну никакой радости в жизни, ни на работе, ни дома — сплошные объекты для осмотра вокруг.

Добавь к себе:

Теги: Жестом по мимике, автография, дремучая смесь, ностальгия, совок, ссср