О Sоньке и Кимушке

15.12.2017

Восстанавливая архивы, наткнулся на статью, давным-давно, наверное, в конце девяностых написанную для одного компьютерного журнала.
Сама статья давно не актуальна, а пролог при редакторской правке выпал, его вырезали по причине, как объяснили, «излишней литературности».
Сейчас же этот текст на фоне всё большего количества новостей о достижениях искусственного интеллекта, нейронных сетей и прочего цифрового оккультизма, показался мне к месту.
Сама же статья внимания не заслуживает, она о программе, которую некие энтузиасты недотыкомки пытались заставить самостоятельно шутить и создать на её основе что-то вроде забытых уже виртуальных помощников.
Упоминаемая в тексте Sонька, это собака-робот, очень популярная когда-то, а ныне благополучно забытая, как и майкрософтовский «Скрепыш».
Основной причиной нынешней публикации стала вот эта заметка «Китайская компания выпустила VR-шлем с виртуальной помощницей. Из-за сексизма ее пришлось отключить».

«— Ну что? Чем будем сегодня заниматься? Нетленку лепить? — поинтересовалась у меня молодая симпатичная блондинка, слега напоминающая молодую Ким Бессингер. — Ну, — поднимая шторы скринсейвера, спросила она, — чего заводим, тексты, Cubase или Photoshop? А может, по Сети прогуляемся? Всё ж веселее. Ты как?
Сегодня в роли помощницы, гида, и веселого собеседника я выбрал её, Кимушку.
Вчера у меня было совсем другое настроение, разные мелкие и не очень, неприятности, да и погода была дрянь, и в качестве помощника-собеседника выбрал Шварценеггера. Юмор у него, конечно, специфический, но зато полностью соответствовал моему настроению.
Ну, а сегодня… Сегодня солнце, настроение хорошее и не долго думая выбрал в собеседники эту задорную блондиночку.
Тут под локоть что-то толкнуло, и я посмотрел вниз. Ага! Пришла поздороваться моя Sонька! Ну, привет, привет! Чем сегодня порадуешь? Или снова гулять собралась? Ладно, ладно, хорошо, уговорила, сейчас посмотрим.
— Ну-ка, ласточка моя, — обратился я к блондинке, — давай-ка сунемся в Сеть и глянем, что за парк тут у нас новый выстроили. А то вот, Sонька уже третий день покоя не дает, все ужи прожужжала: «Пойдем, парк новый посмотрим».
Кимушка юркнула в значок Сети, и вот она уже листает странички, проглядывает фотографии, какие-то чертежи, пока не выводит на монитор спутниковую фотографию района с выделенным на ней новым парком.
— Ну, что, годится? — поинтересовалась она, облокотившись на курсор.
— Sонька, это ты про этот парк мне талдычила? — обратился я к блестевшей под утренним солнцем собаке.
— Ага, про него! — обрадовалась Sонька, — Ты же ящик не смотришь, а позавчера там, знаешь, какую хохму про него рассказывали — закачаешься.
— Да? — С сомнением протянул я. — А может, подождем, пока там с хохмами закончат, тогда и сходим спокойно, чтоб после не лечиться, а?
— Не, ну хохма веселая такая! — заныла Sонька, — Там ещё всем чего-то бесплатно раздавать будут. Ну пойдём!..
— Ну, знаешь, бесплатно раздают у нас повсюду, а не только в парке. Хочешь, иди одна и получай сколько влезет. Бесплатно. А я, пожалуй, повременю. Лучше за собственные деньги куплю то, что мне надо, чем бесплатно стану огребать то, чего мне совсем не нужно.
— Да, не… Ну ты не понял! Там чего-то хорошее обещали: жевачку там или колу или ещё чего вкусненькое! — канючила собака.
— Ребята, ну так как? Мы чего-то делать будем, или вы идёте гулять, и даете мне от вас отдохнуть и своими делами заняться, а? У меня ещё, между прочим, второй винчестер не чищен, да и против жуков с тараканами надо дезинфекцию провести. Во избежание. — Кимушка нетерпеливо постукивала пальчиками по кончику курсора.
— Да пошли, пошли! — Sонька подталкивала меня своим металлическим носом и со свистом рассекала воздух телескопическим хвостом. — Видишь, человеку прибраться надо. А потом, ты мне сколько уже обещал в парк сходить, а? Пошли, а я тебе новые анекдоты расскажу. Знаешь, вчера такие здоровские придумала! — подмигнула она объективом.
— Точно здоровские? — с сомнением уточнил я.
— Точно, точно! Вон, у Кимушки спроси, я ей сегодня уже кое-что рассказала, пока ты спал.
— Ага. Ты её попроси анекдот про пекаря рассказать — невинно обронила Кимушка.
— А, что, смешной? — я покосился на Sоньку. Собака, позвякивая, пылала из под кресла всеми своими дисплеями. — Чего это с ней? — удивился я.
— Так ты же сам позавчера помощником Эдди Мэрфи выбрал. Вот она от него и нахваталась всякого. — наябедничала Кимушка. — Ты всё-таки думай, кого в собеседники выбираешь, а то совсем собаку испортишь. Да и мне после него мусору тут, знаешь, сколько выгребать приходится?
— Да? Ну, ладно, я с ним поговорю.
— А… — протянула Кимушка, — С ним говори, не говори, вечно только шуточками своими скабрезными отделывается.
— Ну, это мы ещё посмотрим! — пообещал я и потянулся к клавиатуре.
— Пойдем, а? — Sонька высунула из-под кресла блестящий нос.
— Ну, ладно, ладно, уговорила. Пойдём в парк. За анекдотами.
Под креслом радостно заскрежетало. Кимушка опустила скринсейвер и занялась делами, а мы с Sонькой пошли собираться в парк. За анекдотами.

Вот, может быть, так будет через какое-то время начинаться, да и проходить работа за компьютером.
«Компьютерам не хватает чувства юмора», считает группа исследователей …»

P.S. Нашел сайт журнала, оказалось, статья была опубликована 29 февраля 2000 года. Почти ровно 18 лет назад.


Эх, девицы, вам ли быть в печали

02.11.2017

Я ни разу не кинозвезда, наверное, в этом всё дело.
Наверняка, и я даже уверен, лет тридцать назад прикладывал руки к коленям самых разных дама, и даже прижимал их, то есть руки, к их ягодицам, посягал на грудь и остальные прелести.
Но отчего-то ни одна не оскорбилась тогда, и сейчас, спустя три десятилетия, не шлют разгневанных писем с описанием ужасных моральных и душевных страданий, которые они получили протрезвев наутро.
И мне тоже не приходит в голову с негодованием вспоминать дам, что сами прижимались бедром или животиком, порывались целовать мокрыми от вермута губами и шептать милые скабрезности в шумной компании или наедине в гулкой тишине ночного подъезда, или на тёплой траве под кронами лип.
Ну, чего с кем ни случается, особенно подшофе, особенно забродив и захмелев на дрожжах свежих ещё гормонов, вспыхнув чувством от избытка юной бодрости и энтузиазма, и некоторой, ещё имевшейся тогда веры в человечество.
Уверен, окажись я сейчас вдруг звездой телеэфира, целлулоидной плёнки или цифровых кинокамер, немедленно сыскалось бы немало оставшихся не у дел увядших прелестниц, которые во всех подробностях неожиданно припомнили бы, как я склонял их к тому и к этому и к чему-нибудь ещё, а они всю свою дальнейшую, проигранную вчистую жизнь только об этом и думали, и считали себя круглыми дурами оскорблёнными и униженными. Чтобы, пусть и на склоне лет, хоть как-то реализовать все профуканное в молодости, не чувствовать себя одинокими и ненужными. Ну и заодно нахалявить деньжат на вкусный вермут, который только и спасает от внутреннего одиночества и ощущения собственной бездарности, ненужности и бесполезности.
Не зря же пели в дни вашей молодости аккуратные юноши из вокально-инструментального ансамбля: не надо печалиться, вся жизнь впереди, надейся и жди.

Нам ли быть в печали


Необходимый инструмент советской богемы

27.09.2017

Это старая советская интельская приблуда для профессиональных алкоголиков и других непризнанных гениев.
У скудоумного люмпен-пролетариата ее обычно не было.
И потому, что скудоумные, и потому что грубые и неряшливые, им голыми деснами пластиковую пробку с портвейна сорвать — раз плюнуть.
Или спичкой расплавить.
А пробочные они загоняли внутрь чем попало.
Особенно мосластые трудяги умели мизинцем пробку внутрь загонять, что демонстрировали иногда у магазинов за полстакана бормоты.
Ну, а эстетствующая публика всегда имела на ключах, в сумке или в кармане такую открывашку, плод безымянного гения.
Уникальной особенностью такого гаджета было то, что им можно было одним легким движением снять с бутыля пластиковую пробку, оставив ее совершенно целой, без каких либо следов вообще.
Ну и кроме того устройство имеет стандартный для всех подобных приборов набор для пивных крышек и штопор для сухого.
К примеру, когда в хозяйственном магазине директор желал из 100 ящиков морилки или олифы сделать 120, то без такого гаджета не обойтись.
У меня их за все время было десятка два-три самых разнообразных: были и просто функциональные, грубоватые, наспех сделанные, каким-нибудь Васей на заводе.
А были и уникальные подарочные, сложной формы, с вензелями, хромированием и даже «под золото».
Не сразу даже поймешь, что вот эта изящная, почти выставочная вещь — открывашка для бутылок.

Необходимый инструмент советской богемы
Необходимый инструмент советской богемы
Необходимый инструмент советской богемы
Необходимый инструмент советской богемы


Времена

11.07.2017

Бывают времена, когда вымучить три простых слова не легче, чем написать трехтомник «Войны и мира».

Бывают времена...


Старик Загребущий по кличке Отпад

25.04.2017

Как известно, время прохождения улицы на свету через тернии и прочие препоны по прямой линии до самого горизонта определено не было.
А открывающиеся дали не дали никому ничего и никогда по причине собственной сугубо индивидуальной недальновидности и прочих личностных аберраций, девиаций и аллитераций.
Но несмотря и вопреки, ровно поперек продольного радиуса поражения вирусного выражения собственного достоинства, легко махая крыльями промелькнула тень отца Гамлета.
Искристый туман захлестнул навскидку топи, топики и топлессы.
Бароны и баронессы танцевали краковяк вперемешку с гопаком и дешевым красным портвейном.
То ли еще будет — сурово отвечала на это старуха Изергиль, мучительно изрыгая клубы дыма и веские непристойности, достойные всяческих и всевозможных похвал, наград и переходящих кубков.
Кубки же, бокалы, чарки, лафитники и стаканы с портвейном ровным слоем покрывали поверхность стола, стульев, полок, этажерок и половых досок.
Экзекуция эякуляцией всплыла в памяти беспамятной старухи, и выжгла электрической дугой сверхвысокого напряжения остатки движения мысли, души и бесплотного тела разудалой старушечьей вольницы.
Гой еси добрый молодец, — молвила налитая медом и молоком молодуха, преисполненная духа противоречия и кафкианских традиций.
Откушай чем Бог послал, — процедила она сквозь скрипучие зубы, задорно покусывая ляжки.
Ляжь со мной добрый молодец, ляжь со мной, молодой, здоровый, красивый и энергичный мужчина в самом расцвете сил и интеллектуального потенциала.
Потенциал был полон потенций к поиску парасексуальных коммуникаций по выделенной линии и двум независимым частотным каналам.
Искры выбивались из глаз и сыпались веселым дождем на прелую солому.
Темные кошки ходили по кругу в ряд парами и тройками, заполняя своими телами все пространство черной-пречерной комнаты с черными-пречерными обоями на легкой ситцевой подкладке.
Да здравствует индивидуализация всей страны и прилегающих окрестностей!
Коноплев строго выкрикнул положенное и витиевато помахивая поехал к яру.
Яр был в завалах валежника, сухих листьев, перепрелых грибов, разлагающихся сперматозоидов, сухостоя, мокросидя, влажнолежа и высохших мумифицировавшихся тел убиенных младенцев.
Почто же так! — вопрошал, истерически и заразительно смеясь и беззлобно пошучивая, по-молодецки подтянутый Коноплев.
По два рубля пара — вещал старик Загребущий по кличке Отпад.
А, ну тогда ладно, будь оно не ладно, — прилюдно складно приладил слова подтянутый Коноплев, и неожиданно сложил сложную, но безусловно ложную параболически-лимбическую псевдопарадигму Стромболи.
Пелена спала, спала и проснулась.
Спросонья Петровна вздрогнула, — тут все и закончилось.

Старик Загребущий по кличке Отпад


Циник

05.04.2017

Вроде только что выглядывал в окно и была там мерзость великая.
Вся земля перхотью усыпана, а в воздухе она аж хлопьями, густо так плавала.
А сейчас выглянул — ни хрена не видно.
Времени только половина шестого, а за окном ночь.
«Опять ночь. — тоскливо сказал отец Кабани».
Темнота, темень, тьма. Ненавижу.
Свет люблю. Даже много не надо, а так — ночничок включил уютненький, и хорошо.
Люстра, это уже слишком, сидишь, как под софитами, только камеры не хватает и ассистента с хлопушкой: «Кадр шестой, дубль первый!» И — хлоп! Камеры заработали, наезд, панорама, стоп, снято.
Нет, такого нам не надо. Нам надо чтоб совсем чуть-чуть светило что-то, но именно там, где необходимо.
Чтоб уютно было.
Ничего не видно, ни стен, ни шкафов, ни прочей мебели, а только профиль тонко светится. Ресницы — хлоп, хлоп. Длинные такие, изогнутые.
И губы иногда подрагивают, будто сказать что хотят или улыбку прячут.
Шея еще немного видна, а ниже уже все в полумрак уходит. Но смотришь и угадываешь. Тем более, что знаешь.
Вот, вот, что-то проступает вроде, гладкое и матовое. А здесь искорка вдруг вспыхнула и пропала. Что бы это?
Вдруг в свет рука вплывает. Тонкая, глянцевая. И узким пальчиком по носу провела — сверху вниз. И опять пропала.
Боже ж ты мой! Как хорошо!
Только где-то совсем в другой жизни. И не в моей.
В моей только память осталась. Такие вот картинки всплывают откуда-то и, хрен его знает, что это, откуда, и чей это профиль тонким лезвием сердце сладко холодит?
Кто это сидел рядом и зачарованно смотрел на маленький кружок света с полупрозрачным профилем?
Нет, это был не я. Еще не я. Это был молодой, романтичный, вечно влюбленный и восторженный циник и застенчивый наглец. Свято верящий в какие-то придуманные им идеалы, но стоящий за них грудью.
А идеалы-то просты и бесхитростны: добро, любовь, дружба. Вздор ведь. Пустяки.
Ну что — добро? Вон оно, навалом кругом лежит, подходи, бери сколько унесешь.
Только ведь тяжелое оно. Вроде и взял немножко, а нести тяжко.
Да и любви с дружбой тоже — россыпи, ногами по ним топаешь. А поди возьми. Пальцы скользят, срываются, не подцепишь.
А попадет-таки в руку, так ведь груз-то какой? И хочется вроде всего этого побольше набрать, а нести-то самому надо. Другому понести не дашь.
Вот и сидишь согбенный, нагруженный этими идеалами.
Другим, время от времени предлагаешь — на, возьми немного. Поделюсь с тобой. Даром. Оно тяжело, но здорово!
Так нет, куда там! Не хочет никто. Чего, мол, еще тащить не пойми что? У нас своего добра навалом. Полон дом добра. Да еще на даче, да в гараже сложено. Уже не знаешь, куда ставить-то, а ты тут еще с ерундой пристаешь.
Сидишь со всем этим один, да иногда, как коллекционер, разложишь перед собой, полюбуешься, пыль смахнешь, бархоточкой пройдешься, и обратно складываешь.
Вот теперь только память чужая и осталась. Так и живешь.
Вспыхнет лучик, покажет тебе на мгновение ресницы чьи-то, холодком под дых даст — и нет его.
А ты стоишь, ни вздохнуть ни выдохнуть, ртом воздух ловишь.
Очухаешься, отойдешь слегка, а под сердцем холодок так и остался. Да профиль светящийся перед глазами стоит.
Эй! Циник, романтик — ты где? Зашел бы как-нибудь, посидели бы, поговорили. Не чужие же…
А нет, не отзывается. Он там где-то, в другой жизни.
Сидит зачарованно перед лужицей света и смотрит, смотрит на ласковый профиль с большими ресницами…

Ночничок

К бую

30.01.2017

В прошлое окунаться не люблю.
Девяносто процентов населения в воспоминаниях находит отдохновение и успокоение, потому как плохое у них в памяти стирается, хорошее остается, отчего прошлое и видится в розовом свете.
У меня голова иначе устроена.
Ровно наоборот: хорошее если и помню, то от этого только тоскливее, потому что этого уже никогда не будет.
И радоваться тут, понятно, совсем нечему.
Конечно, здорово было бы лечь на диван, глаза закрыть, уйти в сладостные воспоминания о беспечном детстве, задорном отрочестве, романтической юности и тому подобном, но не получается.
Не те картинки в голове появляются.
То унылая постылая школа со скучными учителями, никчемными уроками и пустоглазыми гопниками с цигарками в кулаках.
То те же урки, но уже выросшие, с еще более пустыми глазами и ментовскими погонами, а потому без риска бьющие пятнадцатилетнему пацану морду в его же квартире.
То многочасовое тоскливое ожидание в очереди за молоком сыну, и вообще, унылые озлобленные очереди — всегда и везде, с номерком химическим карандашом на ладони. Не отстояв в очереди никуда попасть невозможно.
Надменно-безразличные продавцы, что в ГУМе, что в любой мелкой вонючей лавчонке с лужами на грязном полу.
Выматывающее ощущение изначальной ненужности твоей работы, а вернее, бесцельного присутствия на рабочем месте строго от сих до сих.
Ну и много других таких же розовых воспоминаний.
Потому и не люблю в прошлое окунаться.
Ну его к бую, такое прошлое.
Ожидание будущего