Когда яркое пламя любви перестает мерцать, веселее горит огонёк привязанности; его-то легко поддерживать изо дня в день и даже усиливать по мере того, как приближается холодная смерть.
Память подобна населённому нечистой силой дому, в стенах которого постоянно раздаётся эхо от невидимых шагов. В разбитых окнах мелькают тени умерших, а рядом с ними — печальные призраки нашего былого «я».
Руки доброй женщины, обвившиеся вокруг шеи мужчины, — это спасательный круг, брошенный ему судьбой с неба.
Нет ничего легче, чем описывать природу; нет ничего труднее и бессмысленнее, чем читать эти описания.
Один мой американский друг, образованный джентльмен, знаток и любитель поэзии, как-то признался, что из восемнадцатипенсового фотоальбома с видами Озерного края он получил более точное и более яркое представление об этом районе, чем из полного собрания сочинений Кольриджа, Саути и Вордсворта, вместе взятых. Также помню, как он однажды сказал по поводу литературных описаний природы: проку от них не больше, чем от красочных описаний блюд, которые автор имел удовольствие поглотить за обедом. Но это уже имеет отношение к другому вопросу, а именно: к конкретному назначению каждого из искусств. Мой друг полагает, что как холст и масло представляют собой средства, не пригодные для написания романа, так и словесные описания являются в лучшем случае не чем иным, как жалкой попыткой подменить зрение совсем иными чувствами.
Всегда говорил и не устаю повторять, что компьютер нужен, чтобы работать на нем, а не с ним.
Это, с поправкой на время и научно технический прогресс, еще в восемнадцатом веке понимал Джером Клапка Джером.
К велосипеду можно относиться двояко — его можно «отлаживать», а можно на нем и кататься. Я бы не стал категорично заявлять, что любитель «отладки» — человек совсем уж неразумный. Он не зависит от капризов погоды, сила и направление ветра его не волнует, состояние дорог не трогает. Дайте ему ключ, ветошь, какую-нибудь скамеечку — и радостей хватит на целый день. Конечно, и в этом занятии есть обратная сторона, но иначе и быть не может. Сам любитель похож на лудильщика: глядя на его велосипед, начинаешь подозревать, что он краденый и новый хозяин постарался обезобразить его до неузнаваемости. Впрочем, нашего любителя эти нюансы мало заботят — он редко выезжает дальше первого поворота. Некоторые наивно полагают, что один и тот же велосипед можно использовать в двух разных целях. Это заблуждение. Ни одна машина не выдержит двойной нагрузки. Так что выбирайте: уж либо кататься, либо «отлаживать». Лично меня больше привлекает кататься.
Jack London
Я нес в себе прекрасный алкогольный пожар. Он питался своим собственным жаром и неистово пылал. В моей жизни не было периода бодрствования, когда я не хотел бы выпить. Я с нетерпением ожидал, когда закончу свою ежедневную тысячу слов, затем я стал выпивать, как только достигал первых пяти сотен. Не прошло много времени, как я начинал пить до того, как приступал к тысяче.
Jack Kerouac
Когда я повзрослел, я стал пить. Почему? Потому, что мне нравится умственный экстаз.
Jerry Vale
Виски — самое популярное из всех средств, которые не помогают от простуды.
Я ни разу в жизни не видел ни одного гаишника, который бы разруливал автомобильную пробку. Стоял бы и яростно бился, рекомендовал пути объезда, показывал, как ехать, помогал заглохшему. Гаишник появляется на другом отрезке пути — как только вы разогнались и выскочили из пробки. Это называется цикл: разгон — виток — торможение — отбор денег. Мне как-то рассказывали, как однажды гаишник просто забыл в чьей-то машине рукавицу, в которой было несколько тысяч долларов. Но они должны организовывать движение, должны костьми ложиться. А превратились во врачей, которые не лечат, а штрафуют за болезнь.
Книг Малявина на полках штуки четыре еще с незапамятных советских времен. Периодически достаю, перечитываю, в основном, избранные места, а не целиком.
Теперь вот придется раскошелиться на новый малявинский перевод Дао дэ цзина. Уж очень хорошо все, что он пишет и переводит.
Ниже не самое его интересное интервью, но множество любопытных мест в нем есть. Рекомендую.
*** В издательстве «Феория» вышел новый перевод «Дао дэ цзин» — этой библии даосизма, одной из самых красивых и непонятных из когда-либо написанных книг. Возможно, самый тщательный из бесчисленных ее переводов осуществил Владимир Малявин, известный китаист, переводчик и толкователь китайской мудрости, много лет курсирующий между Тайванем, Гарвардом, Сорбонной, Тибетом и Москвой.
Корр. — «Дао дэ цзин» — я даже перевести это не могу! Иероглифы многозначны, и каждый переводчик трактует их по-своему…
Я перевожу: «Книга о пути жизни». Так хоть немного становится понятно, о каком пути идет речь. Обычно европейцы подходят к этой книге со своими европейскими понятиями. Они уже знают, о чем в ней сказано, их этому научили на философском факультете. Они находят словарные значения иероглифов, соотносят их со своими знаниями и лепят какую-нибудь диссертацию о метафизике Лао-цзы, этике Лао-цзы, гносеологии Лао-цзы. Конечно, все это не имеет отношения к реальности.
Корр. — Мне запомнилась даосская притча из переведенного вами «Чжуан-цзы»: колесник, придя к императору Поднебесной и увидев, что тот читает какую-то древнюю книгу, удивляется — это же всего лишь шелуха душ давно умерших людей, какое отношение она имеет к подлинному, невыразимому в словах знанию? Зачем же тогда переводить «Дао дэ цзин»?
Притча о колеснике говорит, что правда дана нам как живой опыт. Истина не в словах, ее нельзя объективировать в понятиях, потому что они оторваны от живого опыта. Сила и жизненность китайской цивилизации в том и состоят, что она имеет огромный пласт практик, обращающих человека к переживанию жизни как она есть. Китайская традиция учит людей жить живым опытом.
В европейских книгах часто пишут, что в Китае не было какой-то одной ведущей доктрины, идеологии, которая бы подминала под себя остальную культуру. В Китае ведущей силой была традиция, точнее, ее символы, настраивающие людей на непосредственный опыт переживания жизни. Этот опыт дан нам прежде любых слов и понятий, прежде рефлексии.
Существует уровень опыта и коммуникации, который китайцы называют «следование» — спонтанным метаморфозам и переменам в жизни. Вживание в него требует повышения духовной чувствительности, обострения сознания. До того как мы открыли рот, мы уже вступили в коммуникацию и немало узнали друг о друге. Китайцы учат нас жить этим опытом — хотя бы потому, что он более правдив, чем все наши попытки доказать свою правоту при помощи словесных хитросплетений.
Так вот, связать текст с этим опытом и есть главная задача переводчика, да и читателя «Дао дэ цзин». Мне в этом помогает принадлежность к одной из школ тай-цзи цюань. Вы, быть может, знаете, что тай-цзи — не просто оздоровительная гимнастика, но прежде всего очень эффективная форма медитации.
Линия передачи живого опыта от учителя к ученику формирует особый тип социальности — школы. В Китае, Корее, Тибете и Японии это единственный тип социальности, обеспечивающий преемственность знаний. Если вы хотите заниматься, например, буддизмом, вы обязательно должны принадлежать к какой-то школе. Это социальность родового типа, школа подобна семье. Именно школы обеспечивают преемственность духовной чувствительности, которая может дать живой опыт жизни.
«Бог, в которого я не верю»
(Tratto da libro Juan Arias «Il dio in cui non credo», Cittadella, Assisi 1969, pp. 192-199)
Многие атеисты не верят в того Бога, в которого я тоже не верю
Кардинал Максимос IV
То, что написано ниже — попытка автора сформулировать в простых и честных словах свою веру для своих неверующих друзей
Да, я никогда не поверю:
в Бога, который «застает врасплох» человека, по слабости своей впадающего в грех
в Бога, который осуждает материю
в Бога, который неспособен дать ответ на мучительные вопросы человека искреннего и честного, который со слезами произносит : «я не могу»
в Бога, который любит боль
в Бога, который включает красный свет на человеческие радости
в Бога, который осушает разум человека
в Бога, который благословляет каинов наших дней
в Бога волшебника и колдуна
в Бога, который заставляет себя бояться
в Бога, который не позволяет обращаться к себе на ты. (more…)
Нет ничего легче, чем описывать природу; нет ничего труднее и бессмысленнее, чем читать эти описания.
Подпишись на RSS